Радость успешного вспоминания тут же сменилась тревогой от телесного чувства того, как совсем рядом со мной шипят змеелюды, испаряясь в своем шипении и заполняя собой весь зал Дома Ростовых. «Кукол», – добавил я про себя и чрезвычайно глупо хохотнул, все отчетливее уподобляясь существам в зале. Впрочем, собрался с духом и продолжил слушать выступающего Напреенко, которому более подошла бы фамилия Наоборотов:

– Потом я столкнулся с людьми, которые были близки к газете «Завтра» и тайным эзотерическим кругам. Через них я узнал о Геноне и тому подобной хуйне…

Шипение сменилось грозным треском, какой можно услышать лишь на выезде из африканского города, когда технологически-индустриальный шум уже утих, а к всеядным барабанам тучных насекомых еще не привыкло ухо.

– Молодой человек, попрошу не выражаться, – робко успокоил всех метафизик Сибирцев.

– Простите, – согласился тот, кому бы так подошла фамилия Наоборотов.

Гадючные люди сделали вид, что притихли. На получеловеческих лицах застыла маска, в которой смешались ожидание подвоха и уверенность в своей грядущей правоте. Ни того, ни другого, впрочем, не должно было произойти.

– Мамлеев у них считался главным русским писателем всех времен, – перестал выражаться Иван Напреенко. – В этом круге я однажды познакомился с одной, скажем так, телом изобильной бабой, которая при этом предпочитала демоническую обтягивающую одежду. Мне ее представили как дочь Юлия Мамлеева…

– Юрия! – заорала какая-то женщина, похожая на глаз, вынутый из глазницы.

– Духовную дочь Юрия Мамлеева, – поправился Напреенко. – В этом всем я увидел культ, стоящий за текстом, который при этом совсем не обязательно читать. Тем не менее я прочитал «Шатунов», они меня реально напугали. Этот текст сросся со мной не самым очевидным образом. От него у меня остались теплые чувства, связанные с осенью, Подмосковьем, электричками, мистической сыростью… А потом в начале нулевых вышла «Россия Вечная», и она поразила меня своей даже не тягомотностью, а бессодержательностью.

Шаргунов прыснул. Сибирцев нахохлился. Решетов опять засмеялся в свою бороду, чтобы укрыться от охвативших его чувств, больше напоминающих равнодушие. Последний церемониймейстер сделал то же самое, но усилиями улыбки, чуть вздыбившейся над винно-кумачовым воротом его рубашки. А человек у микрофона все выворачивался и выворачивался с изнанки на другую изнанку:

– Все, что я думал о России, никак не пересекалось с этой пресной мутной жижей, которая была разлита по страницам. Мне показалось, что это пишет шамкающий мякишем челюстей старик, который несет какую-то благоглупость. Мамлеев для меня превратился в сакрального старца, которого нужно за что-то уважать. К тому времени про него уже стал писать журнал «Афиша» – для меня это был довольно двусмысленный акт выведения сакрального из подполья в консюмеристский мир… Ну хуй знает…