– «У Тихона», – подсказали из зала.

– У Тихона, – согласился выступающий.

В плечо мне постучали. Вороновский спросил полушепотом: «У вас в Литературном институте так же было?»

– Всякое бывало, – ответил я таким же полушепотом. – Например, однажды у нас проводили конференцию про поэта Павла Васильева, который написал «Христолюбивые ситцы». Читали доклады, один за другим, один другого скучнее, но вдруг со своего зрительского места встал белобрысый старик в сером костюме, представился и сел за пианино, которое, к слову, не настраивали с того момента, как поставили в актовом зале. И вот он принялся громыхать по клавишам и истошно вопить на разные лады стихи поэта Павла Васильева: «Весны возвращаются! И снова, / На кистях черемухи горя, / Губ твоих коснется несурово / Красный, окаянный свет былого – / Летняя высокая заря». И так далее. Похоже, никто не понимал, что это за музыкальный старик, его никто не приглашал и никто даже не подозревал о том, что существует такой человек. Мне было страшно, неловко, но и любопытно, а вот многие в зале истерически и совсем не весело хохотали. Не могли удержаться ни преподавательница русской литературы XIX века, ни преподавательница философии – специалистка по Индии, кстати.

Вороновский уважительно кивнул, будто сообщая, что именно так он себе и представлял учебный процесс в доме на Тверском бульваре, где когда-то родился Герцен и неподалеку от которого молодой Юрий Мамлеев вдруг увидел мир таким, какой он есть на самом деле. Тем временем круглый философ все размахивал сборником Мамлеева и что-то кричал про Достоевского и его музей, обустроенный по последнему адресу проживания.

– Что же вы не выставили на обозрение его белье? – Как я понял, философ Калитин пересказывал свою беседу с сотрудниками музея. – Может, он носил не трусы, а женские рейтузы!

От этого, признаюсь, мне стало не по себе: все-таки одно дело – мамлеевский бредок, в уют которого Юрий Витальевич сам закопался по возвращении в Россию, а другое – вопящий бред о нижнем белье Достоевского, уверенный в своей тотальной политической правоте. Я устыдился собственного малодушного порыва и вновь стал слушать речь философа, однако через несколько минут с облегчением заметил, что не одинок в своей слабости.

– Регламент, уважаемые коллеги, – сказал Дубшин иронично-серьезно. Это, впрочем, не подействовало: Калитин продолжал свои крики в сторону вселенной, сообщая что-то о грядущей катастрофе.

– Читайте Мамлеева, – через какое-то количество минут начал передавать последнее напутствие задыхающийся философ, – и постарайтесь сделать по отношению к нему то, что он сделал по отношению к Достоевскому: прорвать его бездну и посадить в котомочку.