Перед лицом надвигающейся смуты члены королевского Совета то и дело с пафосом повторяли, насколько важно в данный период сохранить существующие социальные устои. Они настаивали, что проявлять недовольство своей участью — это грех, потому что таков порядок, установленный Богом. Ибо Бог предопределил, чтобы «у одних всего было много, а у других мало, что одни — короли и принцы, а другие их подданные, одни богатые, а другие бедные», и раздражаться против этих установлений — это все равно что выпускать на волю зло. Что, в свою очередь, якобы приведет к «поруганию, половой распущенности, гнусности, грехам и вавилонскому столпотворению». Если устранить посредников, регулирующих в этой божественно предопределенной иерархии порядок, то есть правителей, магистраты, судей, аристократию, то результат не замедлит сказаться. «На всех дорогах людей начнут грабить среди бела дня, и дома нельзя будет спокойно спать в своей постели, не опасаясь за сохранность имущества и жизнь членов семьи».

Подобного рода высказывания были чуть ли не единственными мероприятиями, которые предпринимало правительство для смягчения кризиса. Разве что была продолжена начатая еще Генрихом VIII порочная практика уменьшения в монетах содержания золота и серебра, хотя никакой выгоды это не давало, а скорее наоборот. Генрих таким способом добавил в свою казну, наверное, с полмиллиона фунтов, однако все равно в 40-е годы его долги были такими огромными, что их не могла покрыть и дополнительная чеканка монет. Французская кампания 1544 года и участившиеся в последние годы правления старого короля пограничные конфликты с Шотландией стоили казне больше двух миллионов фунтов. Генрих, чтобы расплатиться с местными кредиторами, вынужден был набрать большую сумму денег в долг у антверпенских купцов и банкиров. После смерти отца долги, естественно, перешли к сыну. Теперь инфляционную политику от имени Эдуарда вершил регент. К 1549 году английские монеты упали в цене больше чем в два раза по сравнению с началом десятилетия, и в результате цены на продукты питания удвоились и даже утроились.

Генриху еще удавалось как-то справиться с ситуацией. Могущественный монарх, каким его считали в Европе, он не раз находил временные выходы из положения, а когда это не помогало, прибегал к демонстрации силы. Одно имя короля внушало трепет. Во всяком случае, во время правления Генриха попробовать лишить его власти охотников находилось мало. Начиная же с 1547 года стало уже очевидным, что ни Эдуард, ни его дядя таким запасом прочности не обладают. Под гнетом невыносимых экономических и социальных условий парод забунтовал. «Каким оружием возможно умиротворить голодное большинство? — спрашивал регента автор анонимного трактата. — Какую веру и преданность ожидают найти юный монарх и тот, кто его направляет, у людей, чьи дети по их милости остались без куска хлеба?»