Оказалось, что Рочестер возражает против побега. «Во-первых, — сказал он, — леди Марии не удастся пройти посты, которые каждый вечер ставят на любом пути, ведущем к воде. Во-вторых, существуют серьезные основания полагать, что в окружении принцессы есть шпионы, которые, обнаружив, что она покидает дом, немедленно сообщат об этом. Она думает, что в ее доме нет врагов, но это не так. Кроме того, надо учитывать, что ночью на дорогах полно стражников и сейчас, из-за опасности мятежа, они бдительны вдвойне. А Совет, — добавил Рочестер, — если и запретит ей служить мессу, то только в самом конце года. Так что в данный момент опасность принцессе не угрожает. Если необходимо, то через несколько месяцев можно будет разработать и осуществить другой план побега».

Дюбуа был обескуражен. Как же так, он примчался в Англию в ответ на настойчивые мольбы Марии о помощи! Он вспомнил, что она говорила Ван дер Дельфту при их последней встрече, на которой присутствовали и Дюбуа, и Рочестер. Тогда у принцессы не было сомнений в том, что ей угрожает смертельная опасность. Были взвешены все «за» и «против». Если она останется, ее вначале будут притеснять, а затем скорее всего арестуют. Если уедет — рискует лишиться права наследования престола.

Обсудив все это по нескольку раз, она наконец призналась: «Я сейчас подобна маленькой несмышленой девочке и не забочусь ни о своем имуществе, ни вообще о мире, но лишь о служении Богу и моей совести».

Мария знала себя очень хорошо. Да, она в известной степени практична, обладает интуицией, но важнее всего для нее теперь стала верность религиозным идеалам. Она сожалела, что оставляет тех, кто ей так преданно служил, осознавая, что в ее отсутствие они» могут «превратиться в заблудших овец и даже последовать за теми, кто принял новую веру». «Ради них я готова остаться, если бы только Совет оставил меня в покое», — сказала она. Но Дадли и все остальные непредсказуемы, своевольны и даже жестоки. «Для меня плохо и то и другое, — заключила она, — и уезжать, и оставаться. Поэтому приходится выбирать меньшее из двух зол».

Наутро после этого разговора Ван дер Дельфт в последний раз послал Дюбуа к Марии, чтобы убедиться, по-прежнему ли она полна решимости уехать. Она заверила его, что да. И чтобы окончательно устранить всякие сомнения, через несколько дней послала Дюбуа письмо, в котором говорилось, что она с нетерпением ждет спасительную лодку.

И все это было каких-то четыре недели назад! Дюбуа просто не мог поверить, чтобы Мария вдруг резко изменила свое решение. Он заподозрил управляющего — а что, если он по каким-то причинам пытается помешать ей уехать? Рочестер это почувствовал. «Сэр, — сказал он, — я молю вас, не судите обо мне превратно. Потому что я готов отдать руку на отсечение, только чтобы моя леди могла покинуть эту страну и оказаться в безопасности. Да я и сам неоднократно предлагал ей это. Возможно, вы меня неправильно поняли. Я вовсе не говорил, что моя леди не желает уезжать. Она просто желает уехать, когда предоставится возможность».