Николай Николаевич взбеленился, вызвал ничего не подозревавшего командира полка и форменным образом на него наорал:

– Молокосос, мальчишка, безусый подпоручик, да еще при исполнении служебных обязанностей, ничтоже сумняшеся по своему вкусу переиначивает собственные слова государя императора, слова, которые на всем протяжении империи Российской между пятью морями имеют силу закона!!! Какие же порядки, какая дисциплина в полку, где такие вещи возможны?!

Генерал-майор Александр Александрович Зуров, бывший коренной преображенец, окончивший военную академию, образцовый офицер, прекрасный человек и один из наших лучших командиров, стоял навытяжку, как школьник, бледный как полотно и закусив губы. Стоял и ничего возразить не мог. По внешности проступок был действительно чудовищный.

Зуров вернулся к себе в командирский дом, сел к столу и написал прошение об отставке. В 44 года его военная карьера была кончена. После этого, до самой революции, он сидел в Москве помощником заведующего московскими дворцами, генерала Истомина, тоже «старого семеновца».

Когда в полку взяли на цугундер Ильина и стали его спрашивать, как ему могло взбрести в башку удрать такую дикую штуку, он ничего толкового ответить не мог. Пьян был? Конечно нет. Две-три рюмки водки и два-три бокала шампанского, с его тренировкой, от этого не пьянеют… Кроме того, он отлично знал, что он был «в наряде», а должностным лицам пить много не полагалось. Была общая линия, которую давали старшие, что пить можно, но пьянеть не нужно, а терять голову и вовсе нельзя. Это считалось уже провалом. Веселость и в пределах, но отнюдь не больше… А напиться на дежурстве, за это могли выгнать из полка.

А если не пьян, так что же тогда?

Единственно, чего от него добились в виде оправдания, это:

– Нашло затмение.

Но причину этого «затмения» он указать был не в силах, а может быть, и сам ее не сознавал.

Вскоре последовали «кары». Полковой адъютант Федя Сиверс был посажен на 30 суток под арест. Дежурный Михайловский и Ильин были приказом «исключены» из полка и уволены в запас. Михайловский через четыре месяца был принят обратно. Ильин был уволен насовсем.

В этом году, как и в прошлые, мы жили с Ильиным вместе, но уже не на Рузовской, а на казенной квартире, в офицерском флигеле.

В первые дни после происшествия я, признаться, за него побаивался, как бы он чего-нибудь сумасшедшего не натворил. Уж очень жестоко по нему ударила судьба. Жестоко и, главное, неожиданно. Все эти дни он где-то пропадал и явно от меня бегал. Когда я утром уходил, он еще спал, а возвращался всегда поздно и на цыпочках пробирался в свою комнату.