В начале войны зауряд-врачом был еще Бриггер, когда-то морской кадет, затем наш вольноопределяющийся, затем студент Военно-медицинской академии. Но он, как только приехал в полк, сейчас же стал проситься в команду разведчиков и был скорее лихой прапорщик, чем жрец науки.

Все наши молодые доктора отлично знали свое дело и были славные ребята.

По дружбе с его братом, из всех них я ближе всего был с Георгиевским. К нему я и решился обратиться. Долго не мог поймать его одного, наконец поймал и говорю:

– Послушай, врач, со мной что-то странное делается… Вторую ночь не могу спать…

– Что, неуютно? А ты долго в Петербурге проболтался?

– Да больше года, – говорю.

– Вот то-то и оно-то… Ну, ничего, я тебе такого порошка дам, что заснешь… Дня три на ночь принимай, а потом и не нужно будет…

– Только ты, пожалуйста, никому не рассказывай!

– Будьте покойны… Профессиональная тайна… Впрочем, могу тебя утешить: с приезжающими из Петербурга это вещь обыкновенная.

И действительно, через несколько дней меня в самом буквальном значении этого слова нельзя было разбудить пушками.

В этот день вечером наш 3-й батальон пришел с позиции.

Пришел командир батальона полковник Леонтьев. Кока Леонтьев, мой старый приятель, с которым мы когда-то, в подпоручичьих чинах, отплясывали на петербургских балах.

Пришли два других «кита» 3-го батальона: командир 10-й роты Владимир Бойе-ав-Геннес, и командир 11-й Николаша Лялин, племянник реформатора собрания Н.М. Лялина.

Между прочим, у нас в полку служило очень много родственников, два брата было обычное явление. Одно время на войне было четыре Эссена, все родственники, и четыре Бремера – все родные братья и сыновья старого семеновца. Следовало бы у нас в полку завести тот порядок, который был принят во флоте, где номера считались с основания русского флота. Там служили Иванов тридцать первый и Петров двадцать восьмой. При таком счислении Владимир Бойе был бы третий.

Оба они, и Бойе, и Лялин, были очень популярны и среди офицеров, и особенно среди солдат. Бойе вырос на хуторе близ Диканьки, говорил «шо» и «дытына», и это при трехэтажной иностранной фамилии звучало особенно мило и симпатично.

Николаша Лялин был «пскопской» и, несмотря на полный курс Александровского лицея, тоже сохранил псковской говорок. Он привез с собой на войну большую и дорогую гармонику, на которой артистически играл, к зависти и восхищению всего батальона.

Оба они, и Бойе, и Лялин, были храбрые и отличные офицеры, каждый в своем роде. Один живой и предприимчивый, другой ходячее спокойствие и невозмутимость… Но оба они в высшей степени обладали тем даром алмазной искренности и простоты в обращении, которые только и создают настоящую популярность среди подчиненных. Нисколько об этом не заботясь, для солдат 10-й и 11-й роты они были «свои», несмотря на лицеи и иностранные фамилии. И если бы с ними что-нибудь случилось, то, ранеными или убитыми, вытаскивать их из-под неприятельской проволоки полез бы добровольно не один десяток человек. К счастью, таких офицеров у нас было немало. Каждый в своем роде, но того же типа были и Свешников, и Димитрий Комаров, и Антон Чистяков, и Спешнев, и Павлик Купреянов, и Георгиевский, и Вестман, и Алексей Орлов, и братья Толстые, и братья Шишковы, всех не перечесть… И почти все они доблестно погибли, большинство на войне, часть во время революции.