Михаил Михайлович официально обвинен в тайных сношениях с французским послом (Сперанский действительно переписывался с ним, но вполне легально по поручению Александра). Дома его уже ждал министр полиции Балашов с предписанием покинуть столицу. Свет ликовал. Варвара Ивановна Бакунина, жена Михаила Михайловича Бакунина, санкт-петербургского гражданского губернатора, в те дни записывает в дневнике: «Велик день для отечества и нас всех — 17-й день марта! Бог ознаменовал милость свою на нас, паки к нам обратился и враги наши пали. Открыто преступление в России необычайное: измена и предательство. Неизвестны еще всем ни как открылось злоумышление, ни какия точно были намерения и каким образом должны были приведены быть в действие. До́лжно просто полагать, что Сперанский намерен был предать отечество и Государя врагу нашему. Уверяют, что в то же время хотел возжечь бунт вдруг во всех пределах России и, дав вольность крестьянам, вручить им оружие на истребление дворян. Изверг, не по доблести возвышенный, хотел доверенность Государя обратить ему на погибель. Магницкий, наперсник его и сотрудник, в тот же день сослан… 17-го ввечеру Сперанский был призван к Государю, который, как уверяют, долго его увещевал, надеясь и ожидая признания, но тщетно: ожесточенный изменник твердо уверял о своей невинности, наконец, уличенный доказательствами, кои были в руках Государя, бросился к ногам его и рыдал горько, от страху ли то было или досады, что открылось, или от раскаяния — Богу одному известно. После сего разговора был он отправлен с полицейским чиновником, как говорят, в Нижний, Магницкий — в Вологду».

Тезка Сперанского Михаил Леонтьевич Магницкий, один из друзей, единомышленников и ближайших сподвижников Сперанского, работавший под его началом в «экспедиции государственного благоустройства», а затем Департамента законов, теперь разделил с ним опалу.

Александру тяжело далось это решение. Его близкий друг князь Александр Николаевич Голицын вспоминает, что застал императора очень мрачным и спросил, не болен ли он. Александр ответил: «Если бы у тебя отсекли руки, верно, кричал бы и жаловался, что тебе больно. У меня в прошлую ночь отняли Сперанского, а он был моей правой рукой».

Однако вскоре Александр обрел новую «правую руку», и этот человек не похож ни на его «молодых друзей», ни на Сперанского. Они были знакомы давно. Можно сказать, Александр получил этого друга по наследству от своего отца.

Однажды в Гатчине, где Павел, еще великий князь, находился в почетной ссылке, отлученный от Двора матери, опасался, что та передаст корону через его голову любимому внуку Александру, и срывал злобу, без устали гоняя по плацу перед дворцом солдат, произошел такой случай. По окончании смотра на дворцовой площади Павел Петрович удалился, забыв отдать команду разойтись. Батальоны постояли-постояли некоторое время, а потом офицеры отдали приказ возвращаться в казармы. Все, кроме одного. Артиллерийская батарея так и осталась на плацу со своим командиром ждать приказа главнокомандующего. Неизвестно, был ли это хмурый и промозглый осенний день, или, напротив, солдаты страдали от жары, или шел снег: пусть каждый вообразит себе картину по своему вкусу. Ясно было одно: стоять без отдыха, без еды и питья вовсе не весело, и непонятно, когда прекратится этот нежданный «дозор», но командир стоял навытяжку, стояли и солдаты.