И много лет спустя сделает к этой записи такую приписку: «N.B. Мне было 24 года, когда я писала эти строки, и я была дочерью поэта, вдохновленного историческими судьбами России».

Сбылся самый тяжелый для России сценарий — Англия вступила в войну. Более того, ее войска оказались основной движущей силой этой войны. Английское командование допустило несколько серьезных просчетов, но благодаря технологической мощи (в частности, благодаря железной дороге, построенной между базой в Балаклаве и английскими укреплениями на высотах над Севастополем, дороге, по которой на конной, а потом и на паровой тяге англичанам подвозили орудия и снаряды и увозили с передовой раненых, англичанам удалось принудить Севастополь к сдаче.

13 августа 1855 г. фрейлина императрицы Марии Александровны Анна Тютчева, та самая девушка, которая писала когда-то о том, что Россия победит, потому что «сражается не за материальные выгоды и человеческие интересы, а за вечные идеи», записывает в дневнике: «Сегодня вечером я была одна с императрицей. Она говорила об интимных вещах, как вдруг воскликнула: “Ах, мой несчастный Севастополь!” Это был крик страдания, вырвавшийся из глубины ее души. Бомбардировка продолжается с удвоенной силой, и число жертв доходит до 1000 человек в день».

Сама Анна всецело разделяет скорбь императрицы. Еще раньше 24 сентября 1853 г. она писала: «Моя душа полна отчаяния. Севастополь захвачен врасплох! Севастополь в опасности! Укрепления совершенно негодны, наши солдаты не имеют ни вооружения, ни боевых припасов; продовольствия не хватает. Какие бы чудеса храбрости ни оказывали наши несчастные войска, они будут раздавлены простым превосходством материальных средств наших врагов. Вот 30 лет, как Россия играет в солдатики, проводит время в военных упражнениях и в парадах, забавляется смотрами, восхищается маневрами. А в минуту опасности она оказывается захваченной врасплох и беззащитной. В головах этих генералов, столь элегантных на парадах, не оказалось ни военных познаний, ни способности к соображению. Солдаты, несмотря на свою храбрость и самоотверженность, не могут защищаться за неимением оружия и часто за неимением пищи.

В публике один общий крик негодования против правительства, ибо никто не ожидал того, что случилось. Все так привыкли беспрекословно верить в могущество, в силу, в непобедимость России. Говорили себе, что, если существующий строй несколько тягостен и удушлив дома, он, по крайней мере, обеспечивает за нами во внешних отношениях и по отношению к Европе престиж могущества и бесспорного политического и военного превосходства. Достаточно было дуновения событий, чтобы рушилась вся эта иллюзорная постройка. В политике наша дипломатия проявила лишь беспечность, слабость, нерешительность и неспособность и показала, что ею утрачена нить всех исторических традиций России; вместо того, чтобы быть представительницей и защитницей собственной страны, она малодушно пошла на буксире мнимых интересов Европы. Но дело оказалось еще хуже, когда наступил момент испытания нашей военной мощи. Увидели тогда, что вахт-парады не создают солдат и что мелочи, на которые мы потеряли тридцать лет, привели только к тому, что умы оказались неспособными к разрешению серьезных стратегических вопросов…»