Хомяков, однако, не был богословом по специальности; это был просто человек умный, писатель, поэт, ученый и, прежде всего, душа, глубоко проникнутая богосознанием. Он жил в Москве и стоял во главе той небольшой группы умных людей, которых наше глупое общество иронически прозвало славянофилами, ввиду их националистических тенденций, но которые по существу были первыми мыслящими людьми, дерзнувшими поднять свой протестующий голос во имя самобытности России, и первые поняли, что Россия не есть лишь бесформенная и инертная масса, пригодная исключительно к тому, чтобы быть вылитой в любую форму европейской цивилизации и покрытой, по желанию, лоском английским, немецким или французским; они верили и они доказали, что Россия есть живой организм, что она таит в глубине своего существа свой собственный нравственный закон, свой собственный умственный и духовный уклад, и что основная задача русского духа состоит в том, чтобы выявить эту идею, этот идеал русской жизни, придавленный и не понятый всеми нашими реформаторами и реорганизаторами на западный образец. <…> Таким образом, моя душа и мое сердце сроднились с Россией благодаря брошюрам Хомякова».

Иван Аксаков и его старший брат Константин пошли дальше Хомякова. Они заговорили о Земском соборе, но рассматривали его не как орган политической власти, а лишь как совещательный голос — способ донести до государя мнение земства. Однако тут же вставал вопрос: а может ли государь не согласиться с мнением Земского собора?

На это славянофилы отвечали, что не может, но не потому, что не имеет права, а потому что русский государь мыслит так же, как и русский народ, и в конечном счете все они мыслят как Христос. Главную проблему своего времени славянофилы видели в том, что государственный аппарат, необходимый для руководства народа, пока он еще был несознательным, теперь неимоверно разросся и забрал себе слишком много власти. Иван Аксаков сравнивал государство с древесной корой: она необходима дереву для защиты, но может болезненно разрастаться и начинает душить дерево. Мысль весьма радикальная, несмотря на ее правоверную оболочку. А в ситуации, когда радикалы непрерывно покушались на жизнь царя, начиная с 1866 г. высказывать радикальные мысли становилось опасно.

1849 г. Аксакова арестовали за неосторожное высказывание в частном письме, еще более неосторожно доверенном государственной почте. В заключении он тогда провел всего несколько дней, но ему пришлось отвечать на вопросы, задаваемые следователем III отделения. Император Николай прочел эти ответы и даже сделал на листах пометки. Например, в показаниях Аксакова есть такие слова: «По моему мнению, старый порядок вещей в Европе так же ложен, как и новый. Он уже ложен потому, что привел к новому, как логическому, непременному своему последствию. Ложные начала исторической жизни Запада должны были неминуемо увенчаться безверием, анархией, пролетариатством, эгоистическим устремлением всех помыслов на одни материальные блага и гордым, безумным упованием на одни человеческие силы, на возможность заменить человеческими учреждениями Божие постановления». Государь написал «Совершенно справедливо», а чуть ниже — «Святая истина».