Жалобы — и те, что были заслужены, и те, что касались сплетен о нетрадиционной ориентации Григоровича — проигнорировали. Балетмейстер был приглашен на чашку чая и разговор к заместителю министра культуры, Василию Кухарскому, который, конечно, сообщил о сути разговора Фурцевой[831]. Несмотря на раздоры, а, возможно, даже из-за них, Большому удалось добиться замечательных результатов, и, таким образом, заключила министр, возможно, ничего и не требовалось предпринимать. Она запланировала столкновение с Григоровичем по поводу «Лебединого озера», не столько по существу, сколько чтобы напомнить ему, что министерство контролирует хореографа, а не наоборот: «Фурцева будет увольнять директоров, упрекать критиков и запрещать постановки в приказном порядке, крича „Голову с плеч!“, словно Червонная Королева из „Алисы в Стране чудес“», — как справедливо подметил ее биограф[832]. Руководитель балетной труппы был уже проверен, поэтому не стоило использовать его проблемы с танцовщиками для дальнейшего контроля.

Будущий министр культуры отучилась на работника текстильной фабрики в провинциальном городке недалеко от деревни, где родилась. Она вышла замуж за летчика, у них родилась дочь. Когда супруг улетел навсегда, женщина нашла поддержку в более надежной семье — коммунистической партии, перебралась в Москву и поднялась по карьерной лестнице. После того, как Хрущев предложил кандидатуру Фурцевой в президиум ЦК, злые языки шептали об их связи, хотя протеже генсека и не удержалась на этом посту надолго. Ее телефон, как и любой другой, прослушивало КГБ. В 1961 году сотрудники ведомства зафиксировали, как она критикует Хрущева за лживый либерализм. Чиновница сразу поняла, что у нее неприятности. Почувствовав, что теряет все, что у нее есть, Фурцева, как писал биограф, «вскрыла вены в ванне»[833]. Женщину нашли живой, и глава правительства предоставил ей помилование в виде понижения в должности до министра культуры. Она осталась самой влиятельной женщиной в советском правительстве, единственная в элегантном и хорошо скроенном платье в море тусклых костюмов в полоску.

Те, кто хорошо знал ее, включая Григоровича и Плисецкую, описывали Фурцеву как, на первый взгляд, уверенную, но в глубине души ужасно сомневающуюся в себе чиновницу, которая прекрасно понимала, что плохо разбирается в искусстве, и относилась с раздражением к тем, кто напоминал ей об этом. Когда Чулаки осмелился сделать нечто подобное, он лишился позиции директора Большого театра, вместе с чем прекратились и споры по поводу назначения главного дирижера, выбора репертуара и персонала для обслуживания иностранных посетителей. Сопрано Галина Вишневская вспоминала, как работников Большого, включая Чулаки, вызывали в кабинет Фурцевой за объяснениями: почему они препятствовали поездке певицы в Америку и писали на нее доклады в КГБ. Встав по стенке, представители администрации тихо извинялись перед ней, как нашкодившие школьники перед директрисой. Вишневская получила разрешение отправиться в турне, но прежде, по настоянию министра культуры, ей пришлось встретиться со «злобной, серой тварью» из ЦК[834].