Плисецкая нарочно подливала масла в огонь, открыто обсуждая конфликт с зарубежными репортерами. Во время гастролей летом 1977 года она рассказала журналистам французских газет и журналов, что хочет сбежать от скуки. Ее слова достигли Кремля благодаря советскому посольству во Франции, следившему за репутацией Большого театра за рубежом. Для «буржуазной пропаганды» интервью балерины стали золотым рудником, и она осмелилась настаивать на своей точке зрения. Степан Червоненко, посол Советского Союза во Франции, написал в ЦК о ее деятельности следующее:

Во-первых, М. М. Плисецкая выразила соображения по поводу застоя в нашем балетном искусстве, его предполагаемой скучности и консерватизма («в России свобода должна быть заслужена», молодые советские артисты балета «не получают достаточно возможностей путешествовать за пределы России», «российская публика тоже хочет увидеть что-то новое». «Есть ли еще в России хореографы, способные отбросить устаревшие правила? — Я о таких не слышала. — Тогда осталась ли надежда? — Почти нет»). Во-вторых, М. М. Плисецкая критиковала Большой театр, его репертуар, «который под руководством Юрия Григоровича стал смертельно скучным. Только подумайте, ни один хореограф Большого театра не сочинил для меня балета!»[846].

После возвращения в Москву в июле 1977 года балерину пригласили в ЦК на беседу за чаем с заведующим Отделом культуры Василием Шауро. Их разговор не был записан, но по всей видимости танцовщица стояла на своем, заявляя о недовольстве «балетом Москвы» и досаждая чиновникам утверждениями, что Морис Бежар открыл «новый мир» танца[847]. На встрече также присутствовал Михаил Зимянин, главный редактор «Правды» при Брежневе и главный сторожевой пес коммунистической идеологии. Плисецкой пришлось договариваться с ним по поводу постановки Бежара, балеты которого были основаны на сексуальных фантазиях, а также умолять генсека дать на них добро.

Григорович тоже заинтересовался французским балетмейстером, и угнетенные артисты Большого не преминули донести на него за это, тем самым предотвратив переворот в верхах театра. Однако для примы Бежар выглядел полной противоположностью худрука. Бунтарь и пророк, не боявшийся грязных мыслей и безумных идей, стал для нее отдушиной. Он увидел в Плисецкой родственную душу, «свободную» артистку, столь похожую на него самого, но при этом тесно знакомую с «великой традицией»[848]. Наблюдателям за делами Большого за границей подобный отзыв не казался похвальным. Арлин Кроче высмеяла претенциозность Бежара, описав его хореографию как некогда модные одиночные номера на сцене ночного клуба, выдающие себя за философские трактаты. Она с трудом терпела их, а затем одним махом уничтожила, заявив: «Балеты Бежара выглядят как серьезные пародии на вещи, которые всерьез давно уже не воспринимаются»[849].