Однако результат был менее впечатляющим. «Золотой век» Григоровича являлся переделкой балета Якобсона и Шостаковича 1930 года. Из оригинального музыкального сопровождения выкинули рваные мелодии, все остальное подогнали таким образом, чтобы музыка стала более мелодичной. Два концерта для фортепиано и интермедия, сочиненные композитором для драмы по мотивам произведений Оноре де Бальзака, превратились в адажио, которые словно по карточкам были выданы герою и героине представления Борису и Рите. Борис (на премьере и гастролях партию исполнял Ирек Мухамедов), рыбак в русском приморском городке, должен спасти Риту (сначала танцевала Наталия Бессмертнова, а затем Алла Михальченко[855]) из грязного кабаре. Она сбегает оттуда и появляется в белых одеждах, как и Борис, начиная жизнь с чистого листа. Месяц и звезды благословляют влюбленных, прежде чем их личности растворяются в жизни коллектива. Народные празднества на берегу моря, открывающие балет, также завершают действие, и Борис и Рита скрываются в толпе.

Григорович принимал участие в создании иллюстрированной книги о балете, чтобы пояснить изменения, внесенные в оригинальную версию 1930 года, и его сотрудники тоже пытались отстоять постановку в статьях и рецензиях[856]. Они утверждали, что изначальный сюжет Александра Ивановского, переполненный событиями, мешал Шостаковичу воплотить свои идеи. Если бы тот сочинил музыку к «Золотому веку», будучи зрелым композитором, продолжали коллеги хореографа, то балет походил бы по ритму на то, что создал Григорович, хотя музыкальное сопровождение было по большей части заимствовано из версий 1930-х и 1950-х годов. Прошлое возникало в спектакле в качестве цитаты.

Однако и сам сюжет, словно взятый напрокат, стал карикатурой, как и дивертисмент, так что членам труппы Большого было сложно выступать с полной отдачей. Несмотря на сложности, они поработали на славу в постановке 1982 года, и на следующий год балет был показан на советском телевидении, а затем отправился на гастроли в 1987 году. «Невозможно не восхищаться артистами Большого и самим театром, — заключили репортеры Los Angeles Times. — Они мастерски продают свое искусство». Затем следовало несколько едких ремарок по поводу самого танца: «Труппа ведет себя неестественно, много жестикулирует, чванится, кружится и кривляется в неотразимом танце, соединившем точность ракетостроения и московскую страстность. Танцовщики второго плана, особенно Станислав Часов в роли невротичного конферансье ночного клуба, выглядят так, будто на кону их жизнь. Ведущим молодым артистам удалось показать собственные умения и усердие, даже несмотря на изматывающее и унизительное давление»[857].