Поразительней другое – когда это Коба успел набраться всех этих кинопремудростей? Лишний раз убеждаюсь: глупцом он не был, умел схватывать на лету общие места. Особенно трогательно замечание о монтаже, но он действительно требовал иногда представлять ему несмонтированный фильм и зачастую останавливал его производство на этом этапе.

2. «Известный «наш» кинодеятель, бежавший из СССР, троцкист, если не хуже». 1929–1937 гг.

2. «Известный «наш» кинодеятель, бежавший из СССР, троцкист, если не хуже». 1929–1937 гг.

Мне пришлось заполнять лакуны, которые образовались в биографии Эйзенштейна в результате незнания или по причине советской цензуры, а главное, из-за желания показать очередного безукоризненного героя советской истории и если не открытого борца с тоталитарным режимом, то хотя бы держащего против него увесистый кукиш в кармане. Эйзенштейн – гений (в этом нет сомнений), а если гений, то, конечно, как истинный гений, талантлив во всем и во всем кристально чист. Я не намекаю на связку «гений и злодейство». Именно как гения кинематографии Эйзенштейна встретила довоенная «левая» Европа, куда он выехал в феврале 1929 г. вместе с Григорием Александровым и выдающимся кинооператором Эдуардом Тиссэ. Выехали они по официальной «командировке для изучения техники зарубежной кинематографии». Перед ними туда же съездил с делегацией Шумяцкий для изучения организации этого дела. Сталин настолько увлекся искусством кино, что поставил перед ними задачу создать советский «Голливуд», возможно в Крыму. Конечно, выехать из самой «демократической» страны, строящей социализм, можно было только с его личного благоволения. Кроме того, на поездку требовалась валюта, которая выдавалась исключительно по решению властных органов. Для обычного гражданина граница страны была непреодолима. Оказавшись в демократической Европе, Эйзенштейн был подхвачен волной славы и поклонения, хотя в Советском Союзе популярность Эйзенштейна была не всем очевидна. Михаил Ромм позже вспоминал: «Слава его после «Броненосца» была невероятной. Мы сами не понимали, как она велика»[453]. Мастера наперебой приглашали выступить и показать свои фильмы многочисленные левые организации: Швейцарии, Германии, Дании, Нидерландов, Франции, Англии. Везде он выступал как теоретик и практик нового метода кино, новой, очень важной тематики. В Берлине выступил по радио с рассказом о советском кино, встречался с Альбертом Эйнштейном, писателем Л. Пиранделло; в Париже произнес речь в Сорбонне и встретился с известнейшими писателями и поэтами: Л. Арагоном, Д. Джойсом, А. Гансом, Ж. Кокто, П. Элюаром; в Лондоне с Б. Шоу. Последний пришел в такой восторг от того, что делает мастер, что впервые в своей жизни предложил (а, по существу, попросил) снять кинофильм по одному из своих произведений. Кстати, об этом же его просил и М. Горький, но Эйзенштейн лишь с насмешкой упомянул эти предложения в своих дневниковых записях. Свободная европейская культура признала его искусство как свою органическую часть, хотя большинство правительств буржуазных стран пытались чинить препятствия показу революционных фильмов и пропагандистским речам докладчика. Его выступление в Сорбонне произвело наиболее сильное впечатление. Говоря о целях своего кино, Эйзенштейн без обиняков заявил, что он хочет найти новые способы «воздействовать на подсознание и вызвать восторженное и патетическое отношение к данному сюжету»[454]. Прямое действие с помощью кино на таинственное человеческое «подсознание» все более завладевало им, а это значит, что он не только хотел воздействовать на эмоции и настроения людей, но и управлять ими. Зачем? Цели были ясны, и он разделял их вместе с правящей в СССР партией – с целью содействовать строительству нового социалистического общества. Учением Зигмунда Фрейда Эйзенштейн увлекался с начала 20-х гг., и поэтому, не случайно оказавшись в Германии, выступил в Берлинском психоаналитическом институте по вопросам выразительности человеческой психики[455].