Папка с черновым вариантом исторических комментариев до сих пор хранится в архиве режиссера. В архиве журнала «Новый мир» находится экземпляр, оформленный и отредактированный частью самим Эйзенштейном, частично Инденбомом (после советов с режиссером), в этой работе принимали участие и члены редакции «Нового мира». В «Новом мире» идея совместной публикации сценария и комментария в конечном счете была отклонена по рекомендации безымянных историков[557]. Скорее всего это было решение самих литературных чиновников публиковать сценарий так, как он был рассмотрен и утвержден Сталиным. Взбешенный Эйзенштейн требовал вернуть ему всю рукопись, но сценарий так и был издан с купюрами и без исторического комментария. Публикация исторического комментария при жизни автора не была осуществлена. Замысел Эйзенштейна создать три связанных, но самостоятельных произведения (литературный сценарий, исторический комментарий и кинофильм) так и не был осуществлён до конца ни в одном из разделов.

* * *

Дальнейшие события хорошо известны, поскольку не раз описаны историками кино и эйзенштейноведами. Когда сам Сталин рекомендовал поскорее пустить сценарий в дело, то это справедливо расценивалось не как «рекомендация», а приказ. С этого момента большая часть сохранившейся кинопромышленности страны стала работать на Эйзенштейна. А поскольку слова: «Следовало бы поскорее пустить в дело сценарий» были обращены к Большакову, то он их правильно расценил, как приказ, отданный ему лично. Многое было подготовлено заранее: в Алма-Ате построен специально для Эйзенштейна жилой дом, а на студии декорации. Под городом в поселке Керкелен воздвигнута площадка для съемок на природе. В далеком Новосибирске построили «Александрову слободу». Костюмы доставили из хранилища Большого театра и приспособили те, что остались еще от фильма «Александр Невский». На главные роли были приглашены по выбору режиссера лучшие актеры: Черкасов, Целиковская, Бирман, Бучма, Жаров, Названов, Кузнецов, Кадочников, Масальский и др. Заминка произошла только с актрисой на роль враждебной тетки царя, княгини Ефросиньи Старицкой. Намеченная режиссером актриса Фаина Раневская была признана руководящими лицами ярко выраженной семиткой, а потому не пригодной для этой роли[558]. Эйзенштейн заупрямился, но не смог отстоять актрису, и тогда он настоял на Серафиме Бирман, черты которой были еще менее славяно-литовскими. Древняя княгиня была из рода Хованских, потомков литовского князя Гедимина. Упорство Эйзенштейна объясняется, как мне кажется, просто: непримиримый враг должен быть даже внешне чужаком и одним видом вызывать неприязнь зрителя. В советском кинематографе это был распространенный прием. Но во второй серии фильма Бирман переиграла не только наводки Эйзенштейна, но и запланированные им чувства неприязни. В первой серии она только следует режиссерской воле: княгиня злобна, жадна и глупа. В общем – театральная злодейка! Во второй зритель испытывает только жалость к обезумевшей от любви и горя матери убитого царем невинного больного ребенка. Теперь Эйзенштейн говорил, оправдываясь, что герои стали жить помимо воли автора. Даже царь, вопреки исторической правде, «клюющим» жестом указательного пальца отправляет на смерть вслед за сыном и мать. (На самом деле ее насильно постригли в монахини.) А «клюющий» жест этот сталинский, Эйзенштейн подсмотрел его на кадрах кинохроники.