Очень легко отпечатать любую ложь на машинке и с фальшивой подписью или даже и без нее приобщить к делу. В органах достаточно специалистов – «забойщиков» и «писателей».

Буба рассказывала мне, что один из охранников, сопровождая ее на очередной допрос, успел тихо шепнуть: «Подписывайте каждый лист допроса и только под текстом, а не внизу листа, если он заполнен не полностью».

Да и мог ли отец в противном случае писать письма из ссылки в Генеральную прокуратуру, во Всесоюзную аттестационную комиссию, секретарям ЦК Ю.В. Андропову и Л.И. Брежневу, где обосновывал свои требования вернуть незаслуженно отнятые у него звания, научные степени и ордена?

Однажды в тюрьму заявился секретарь ЦК Г.М. Маленков, уговаривал отца, что он как член партии обязан дать показания против Л.П., так как этого требуют интересы общего дела. Такое, мол, уже бывало и не раз. Конечно, отец не мог пойти на предательство, но Маленков предложил не спешить, все хорошенько обдумать, обещал приехать еще раз. В следующее посещение спросил: «Может, слышал что-нибудь от Л.П. о личном архиве Сталина? А может быть, знаешь, где архивы самого Л.П.?»

Отец ответил, что Л.П. не посвящал его в свои дела. После этих вопросов он понял, что, возможно, главная цель его ареста – не просто сломить его психологически и заставить дать показания против Л.П., а узнать о личных архивах, в которых могло быть множество компрометирующего материала на партийных руководителей, в особенности на того же Маленкова.

Через некоторое время отца перевели в Бутырскую тюрьму. Ослабили режим. Ученые, работавшие с Берией, и в первую очередь академик Курчатов, писали членам Президиума ЦК письма в защиту моего отца, добивались его освобождения и разрешения продолжить работу.

Примерно за четыре месяца до освобождения отцу разрешили пользоваться справочной литературой, привезли материалы по незаконченным проектам, над которыми он и продолжил работать. Сохранились некоторые странички с расчетами, сделанными им в Бутырке. Сохранился и листок, на котором отец отмечал количество физических упражнений, сделанных за день.

Допросы постепенно приняли характер бесед. За все полтора года ни отцу, ни Бубе не предъявили ни одного документа, в чем-либо компрометирующего Л.П.

Примерно за месяц до освобождения отцу передали мою фотографию – мне шел уже второй год, а в последнюю неделю разрешили свидание с моей мамой. По ее рассказу, на свидание она шла в сопровождении генерала Китаева. Вывели папу – вышел худой, брюки еле держались (ремень у него отобрали). О чем можно было говорить при генерале? Только о детях, что у них все в порядке. Слезинки не проронила. Китаев похвалил ее потом: «Сильный у вас характер!»