Шатанин, Муромцев и Александров были ранены; раненному в голову Генриху кровь заливала глаза, и он с трудом правил рулем. Я привстал, чтобы посмотреть через верхний люк, что происходит кругом, но тотчас от жгучей боли присел на пулеметные коробки – пуля засела у меня в пояснице. Пуля пробила броню, почему, попав в меня, она потеряла свою ударную силу…

Продвигаться дальше не было уже смысла и приходилось думать, как бы скорее выбраться назад. Я приказал шоферу Генриху поворачивать обратно, но когда броневик разворачивался и подошел к шоссейной канаве, раздался взрыв. «Верный» подпрыгнул, остановился, и мы тотчас же заметили, как из-под низа полезли желтые языки пламени… Скорее машинально, чем соображая, Генрих переставил скорость, и машина поползла по дороге. Оказалось, что большевик, в форме матроса, бросил из-под моста бомбу. Но он был тотчас же убит очередью, выпущенной из пулемета Муромцева.

Между тем машина горела. Был перебит бензинопровод, и разлившийся по полу бензин загорелся; начинало загораться уже и сиденье шофера. Обожженный Кобенин принужден был бросить свой пулемет.

– Огнетушитель! Скорей огнетушитель, – кричал я Генриху охрипшим голосом.

Свинтив колпак, я стал лить жидкость из огнетушителя на пол и на бензинопровод… И сейчас же в броневике распространились удушливые пары аммиачного газа, но пламя не потухло. От пожара и от удушливого газа у меня кружилась голова. С трудом я открыл верхний люк и высунулся наружу. Поддерживая меня, вылез и Бочковский. Но тотчас же он как-то осел и стал скользить вниз. В канаве, шагах в пяти от броневика, я увидел красноармейца, перезаряжающего винтовку. Я протиснул Бочковского внутрь машины и быстро скользнул за ним сам…

У Бочковского была пробита грудь навылет, и Кобенин старался остановить ему кровь. Машина шла все тише и тише; Генрих включил уже первую скорость, а нам предстояло еще пройти через три цепи красных. В душу начинало закрадываться сомнение: пробьемся ли мы? Разлитый по полу бензин продолжал гореть; Генриху уже было невозможно оставаться на своем горящем сиденье. Тогда я прикладом карабина нажимал на рычаг скоростей, а Генрих, стоя рядом со мною, правил рулем. Загорелись пулеметные ленты, и, накаливаясь, начали лопаться патроны. Пулеметчикам пришлось оставить пулеметы, лишь Муромцев, сидя в заднем углу, продолжал стрелять, не замечая, казалось, пожара.

Большевики продолжали стрелять со всех сторон в броневик, но не делали попыток его захватить. С пожаром внутри машины мы продолжали медленно ползти назад, и у нас всех была только одна мысль, одно желание: добраться до своих цепей. В эти минуты мы были почти беззащитны: ручные гранаты мы выбросили, боясь их взрыва, пулеметы не действовали и все мы были переранены.