Часа в два ночи прибегает кирасир для связи и сообщает, что советский бронепоезд подходит к нашему переезду. Дом моментально опустел – согласно плану, спешенные кирасиры заняли канаву, исполнявшую должность окопа. Был передан приказ не стрелять. Открыть огонь только тогда, когда красные начнут разбирать нашу баррикаду. Большевики открыли сильный огонь из пулеметов, дабы разведать, занята ли баррикада, и так как мы не реагировали на стрельбу, из первого вагона высыпала группа красных, чтобы разобрать препятствие. По сигналу ротмистра фон Вака оба ружья пулемета и наши стрелки в канаве открыли огонь, и немедленно бронепоезд двинулся назад, оставив тела своих на рельсах.

Ночь протекла спокойно, взводы сменялись каждые 2 часа, и бронепоезд больше не настаивал. С рассветом, согласно полученному приказанию, эскадрон свернулся и вернулся в Синявку. Мы были голодны и устали от бессонной ночи, но, как только мы стали на бивак, надеясь отдохнуть, поднялся дикий стук пулеметов на близком расстоянии. Оказалось, что наш знакомый бронепоезд вошел на станцию Синявка и открыл огонь по нашему расположению. Огонь был абсолютно безвредным, так как мы были в мертвом пространстве, но, несмотря на это, было приказано собраться к церкви. Оттуда полк в колонне пошел в направлении к северу Ростова.

Наше моральное и физическое состояние было пониженным – не спали, не ели, а надо идти куда-то. В довершение всех бед полил дождь, хотя температура была ниже нуля. Такого феномена я в моей долгой жизни не видел и, вероятно, не увижу. Я не участвовал в Ледяном походе, но я не знаю, чем наш поход от Синявки до Мокрого Чалтыря отличается от Ледяного похода. Дождь шел проливной и тут же замерзал на нас, обращаясь в ледяную кору. Мои усы и борода примерзли к воротнику, а когда на остановке я сошел с седла, моя шинель осталась стоять колом, как пачка танцовщицы в балете.

Я помню, как мы проклинали эту жестокую погоду, как мы возмущались этим нечеловеческим испытанием, но в то время мы не знали и не понимали, что это испытание – столь трудно переносимое – было нашим спасением.

Вечером 25 декабря весь полк пришел в зажиточное армянское село Мокрый Чалтырь. Мы были такими усталыми и голодными, что буквально накинулись на гигантскую яичницу и хлеб с маслом и, не дождавшись жареного гуся, как сомнамбулы бросились на постланную солому и заснули свинцовым сном. Из краткого разговора с хозяйкой, доброжелательной армянкой, мы услышали, что Ростов два дня тому назад занят большевиками, но мы этому не поверили, и усталость была такая, что мы думали лишь о сне. На рассвете – приказ выступать: разрезали бедного гуся и взяли его… на память. Полк выстроился в колонну и двинулся к Ростову. Во время остановок в деревнях мы узнали волнующие новости, будто бы Ростов уже занят, но что было хуже – это сообщение, что главный рукав Дона размолот ледоколом, а мост через Дон взорван. Нечего и говорить, что моральное наше состояние было весьма низко, и мы не делились этими катастрофическими сведениями с нашими подчиненными, чтобы их не деморализовать.