Однажды очень ветреной зимней ночью меня пришёл проведать Кристофер Ишервуд. Последний раз я видел его до войны. Я обратил внимание, что в его речи появилось много американизмов. Ахмед дал ему немного маджуна. Ишервуду так «проветрило» мозги, что он потерялся. Позднее он написал мне из Италии, живописуя, как ему сложно было (в силу его тогдашнего состояния) дойти к отелю Minzah.

В тот сезон Фрэнсис Бэкон[517] был постоянным посетителем в нашей квартире на окраине. Я уже давно восхищался его картинами, и когда, наконец, с ним познакомился, стал восхищаться и самим художником. Он был человеком, который, казалось, вот-вот лопнет от внутреннего напряжения. Бэкон очень чётко описал свой метод работы, но я не смог представить себе, что именно происходило, когда он писал. Позже он разрешил Ахмеду навестить его в своей студии в Касбеи посмотреть, как он рисует. Бэкон согласился сделать это, потому что Ахмеду было очень трудно научиться работать маслом, и в течение нескольких месяцев он бился над тем, чтобы изобрести надёжную технику с предсказуемым результатом. Другая проблема заключалась в том, что в Танжере не продавали материалов для работы живописцев. Фрэнсис ездил в Лондон и привозил крупную порцию масляных красок производства компаний Winsor и Newton.

Когда стал появляться Билл Берроуз (потому что мы наконец-то стали друг друга узнавать), мы обсуждали всё, кроме писательского дела. Я познакомил его с Брайоном Гайсином, потому что подумал, что они найдут общий язык. И оказался прав: в конце концов они стали неразлучны. Керуак[518] приехал в Танжер навестить Билла, но я его не видел, потому что уехал в Португалию с Майклом Фордайсом. У Майкла был Aston-Martin, и он обычно ездил на бешеной скорости по улицам Танжера. Ему не нравился обычный темп Темсамани, и он хотел пересесть в водительское кресло, но тот ни в коем случае не хотел передать ему руль.

Пока я был в Лиссабоне, пришло письмо от мамы. Она писала, что они с папой прибудут в Марокко в следующем месяце. Я вернулся в Танжер как раз вовремя, чтобы подготовиться, и Джейн телеграфировала, что неизбежно вернётся из Калифорнии. Она вернулась не одна, с несколькими людьми, в числе которых были Теннесси и Джон Гудвин[519], которые уже несколько раз посещали Марокко и не очень любили эту страну.

Хотя тогда Танжер всё ещё был довольно привлекательным городом, а не раскидистыми трущобами, в которые он с тех пор превратился, я не ожидал, что мои родители насладятся жизнью тут. Но благодаря постоянной заботе Темсамани, они остались от Танжера в восторге. Они курили киф, когда им его предлагали (хотя, естественно, предпочитали виски), и вообще старались наслаждаться особенными мелочами марокканской жизни, которые туристы обычно либо не замечают, либо критикуют. Там было место под названием «Американский клуб», куда родители сразу вступили. Когда я не показывал им окрестности, они сидели в клубе у бассейна. Папе было тогда семьдесят восемь. В Шауэне, где были крутые на подъём и спуск улицы, вымощенные гладкими и скользкими камнями, я впервые заметил, что ему трудно ходить. После нескольких болезненных вылазок мы держались поближе к отелю. Но потеряла равновесие мама, а не он. Ближе к концу лета она споткнулась в темноте, упала в канаву и сломала лодыжку, поэтому вернулась в Нью-Йорк на костылях.