На лето я нашёл дом на краю утёса в Сиди Букнадель и начал снимать его помесячно. Я был готов написать ещё один роман и хотел использовать это место как студию. Необычным было, что дом был построен над родником, так что в комнатах на первом этаже вода стекала по стенам. Я покрасил и обустроил второй этаж. Здорово помогло сосредоточиться — нелишне, чтобы начать работать над книгой. Я думал о Фесе. Что ты будешь чувствовать, когда твой город, тот единственный, который ты близко знаешь, будет изо дня в день постепенно разрушаться у тебя на глазах?

Каждой ночью я заводил будильник на время рассвета. Когда раздавался звонок, я протягивал руку и брал термос с кофе, который готовил перед сном. Звук океана, бьющегося о скалы, доносился через окно до изголовья моей кровати. Я лежал неподвижно и писал. В полдень я заканчивал работу.

Когда наступила осень, я переехал в дом внутри стен Касбы, он стоял выше, и поэтому там было не так влажно. Однажды днём меня пришёл навестить месье Ктири. Он только что прибыл из Феса и ещё не отошёл от происходящего.

Предыдущим утром, когда он открыл дверь дома, чтобы выйти на улицу, то споткнулся о тело убитого ночью мужчины. «Но кто это делает?» — спросил я. Les terroristes / «Террористы», — произнёс Ктири, и его губы дрожали. У Ктири была всегдашняя привычка показывать документы, подтверждающие связи его отца с французскими военными командирами в Фесе. Так что у него имелись серьёзные основания напрягаться по поводу того, какой оборот принимали события.

В декабре того года я забронировал билеты для Джейн, Ахмеда Якуби и себя на корабль Orsova, направлявшийся на Цейлон. Ещё одна выставка картин Ахмеда была организована галереей в Коломбо.

Темсамани очень хотел составить нам компанию. Джейн предложила ему поехать с нами до Гибралтара и там выяснить, есть ли возможность купить дешёвые билеты. Так мы и поступили. Мы ехали вчетвером, Темсамани разместился где-то в глубине корабля, пил пиво с австралийками и впервые в жизни почувствовал себя человеком, равноправным с европейцами. Когда морское путешествие закончилось, его глаза засветились по-новому.

Первой реакцией Джейн на Коломбо было — она сказала, что там жарче, чем в Панаме, то есть жарче, чем ей было «по себе». Подвешенные у потолка москитные сетки над железными кроватями и здоровенные вентиляторы у потолка ей понравились. Нас стали звать в гости, и Джейн заинтересовалась местной едой. Когда мы добрались до Велигамы, увидев остров Тапробана — клочок тропического леса, поднимающийся из моря, Джейн застонала, не в силах сдержать чувства. Мы перешли воду вброд и взобрались на причал. Это сфотографировал фотограф газеты Times of Ceylon. Подошли к воротам, и Джейн бросила взгляд вверх через дикие заросли на вереницу лестниц, ведущих к дому, которого ещё не было видно. «Настоящий рассказ Эдгара По, — сказала она, пожав плечами. — Понимаю, почему тебе нравится это место». Я подготовил её к ночному нашествию летучих мышей (здесь их называют летучими лисами), но Джейн признавалась, что не ожидала, что их будет так много, а ещё, что у них будет размах крыльев целый метр и такие большие зубы. Когда стемнело, летучие мыши пропали из виду, если только не светить фонариком на деревья. У каждого из нас был свой фонарик, которым мы пользовались, переходя из комнаты в комнату. На острове не было электричества, а в доме имелась только одна яркая масляная лампа, которая обычно стояла в центральной комнате. Надо было защищать её от морского ветра, который всегда там дул. В центральной комнате высота потолка была около десяти метров, поэтому даже там было сумрачно, по стенам гуляли тени. Остальные комнаты были тускло освещены мерцающим пламенем старых, только коптивших воздух масляных ламп и свечей.