Наконец я забрал Джейн из больницы, и мы провели короткий отпуск у Сони перед отплытием в Марокко. Прежнее тревожное состояние Джейн временно прекратилось, но у неё продолжались судороги (один раз на корабле в день отплытия из Лондона). В Танжере мы пробыли всего два месяца, в том числе потому, что полиция проводила облавы на некоторых европейцев (кого-то высылали из страны, а кого-то сажали). Мы решили уехать из Марокко и не возвращаться, пока новый режим не «устаканится».

Джейн слышала, что в Лиссабоне есть хорошие врачи. Мы полетели туда. Лиссабон был дождлив и хмур. Повсюду дули холодные ветра. Дрожа от холода, мы проводили всё время, отсиживаясь в диковинных маленьких кондитерских, которых тут было так много. Настал день, когда мы поднялись на борт старинного судна пароходства Royal Mail Line, направлявшегося в Буэнос-Айрес, и высадились в Фуншале на Мадейре. Мы провели там месяц или около того и могли бы остаться дольше (хотя всё время лил дождь), потому что нам там нравилось. Но срок действия паспорта Джейн истёк, и ближайшим местом, где этот вопрос решался, было американское посольство в Лиссабоне. Там нам сказали, что новый паспорт мог быть выдан Джейн только с одобрения Федерального Бюро расследований. Мы ждали ответа почти три недели. Пришёл отказ. Затем Джейн сообщили, что она должна немедленно уехать в Соединённые Штаты. Из документов у неё была только бумага, которую посольство выдало ей вместо старого паспорта.

Когда мы с Теннесси, обмениваясь телеграммами, выяснили, что он встретит её в аэропорту Нью-Йорка, я посадил Джейн в самолёт авиакомпании TWA, и она улетела. Несколько недель спустя Либби Холман написала мне, что её адвокату удалось добиться для Джейн получения нового паспорта. Новые звенья на цепочке абсурдных проблем, тянувшейся за нами обоими из-за того, что в 1938 и 1939 годах мы были связаны с компартией США.

Я пробыл в Португалии всю весну. Морис Гроссер приехал рисовать, и мы поехали в Албуфейру — рыбацкий порт, где не было туристов, и там сняли дом с намерением остаться на лето. Совершенно удивительно, но Либби удалось дозвониться мне туда. Она просила меня вернуться в Нью-Йорк для постановки «Йермы». Буквально за день до её звонка внеся арендную плату за дом, мы с некоторым сожалением уехали. Морис отвёз меня в Лиссабон. Он не хотел жить в доме в Албуфейре один. Я дал ему ключи от своей квартиры в Танжере, и он провёл лето в Марокко, а не в Португалии. Без особой охоты я уехал в Нью-Йорк.