С секретарями Смольнинского райкома Кузьменко и Стельмаховичем и председателем райисполкома Шахановым едем по Калашниковой набережной. Шаханов смотрит в окно машины и вдруг принимается громко считать:

– Один, три, пять <…>.

Кузьменко, не сбавляя хода (он правил машиной), решительно заявляет:

– Голову нужно оторвать за такие вещи.

– За какие? – спрашиваю.

Стельмахович поясняет:

– Шаханов считал подкинутые трупы. Люди не довозят до кладбищ своих близких и подбрасывают их у Кировского комбината.

Шаханов ругается:

– Ну подожди же, накручу я сейчас управхозов и комендантов.

Наутро возвращался в Смольный по этой же дороге. У Кировского комбината по-прежнему лежал труп мужчины в рабочем комбинезоне. Он без сапог и шапки. Позвонил Шаханову <…> [А. Г-ч].

Пока режим питания тот же. И даже меню не меняется. Суп днем и вечером рисовый. Днем – гуляш с подливой и жареной картошкой (вкусно). Вечером – хорошая (стало все нравиться!) гречневая каша, довольно много! Привыкаю к этому режиму и начинаю мириться! Сегодня выдали на руки по 12 г сливочного масла. Дополнительно перед обедом и вечером после ужина съедаю тарелку студня из столярного клея плюс два раза чай с сахаром и один раз кофе <…> [М. К.].

4 февраля 1942 года

4 февраля 1942 года

К числу моих испытаний прибавилось новое: докуриваю резервные папиросы, а дальше придется бросать курить, так как папиросы или табак можно купить с рук за хлеб. Вряд ли я решусь на такой шаг, но сейчас бросить курить очень тяжело. Мне очень бы хотелось бросить курить – это при нынешнем питании и моем здоровье необходимо, но в то же время боюсь испытать новые мучения. Но, как говорится, не бывает худа без добра. Может, мне удастся все же бросить курить

[Г. Г-р].

Меня сегодня чуть не зарубили. Что бы с меня было. Ведь тощая, как они, сама хожу и подбадриваю себя мечтами о будущем. До чего же бывают в жизни ужасные дни. В цехе около буржуйки умер слесарь В-в. Как сидел, так и упал, как подстреленный воробей. Шла домой. Около дворца культуры присоединились ко мне двое мужчин. Так дошли до садика. Как дошли до садика, преследователи прибавили шаг, я тоже. Они еще больше, я побежала, они за мной. Об этом сейчас даже страшно вспоминать. Они были в состоянии добраться до второго этажа и там в изнеможении свалились, и стали со зла рубить каменную лестницу и проклинать меня. А я, откуда только силы взялись, вбежала на третий и только смогла два раза стукнуть в дверь, где меня ждали и сразу же открыли. Говорить не могла, от всего пережитого голос пропал.

Фед. Ив. умер. Пришлось пойти к нему на завод за гробом. Боже, боже мой! На детских саночках привезли, если бы не помогла его дальняя родственница, то не дошла бы [Н. О-ва].