«Секретарю ГК ВКП (б) т. Кузнецову

Глубокоуважаемый Алексей Александрович!

Очень долго не решалась беспокоить Вас, но, видно, только Вы можете разрешить такой страшный вопрос – вопрос моего физического существования. Я являюсь живым памятником б. Александрийскому театру, ныне им. Пушкина. Мой знаменитый дед открыл этот театр, в нем вся моя семья проработала без перерыва до сегодняшнего дня, в нем я проработала 55 лет и всецело отдала всю свою жизнь искусству.

После Октябрьской революции 6 лет заведовала школой русской драматургии при нашем театре и выпустила более 400 актеров по периферии и в наш театр.

Сейчас я нахожусь в таком плохом физическом состоянии, что едва могу передвигаться. В последние дни я пережила очень много тяжелого. На моих руках четыре дня назад умерли два моих друга, жившие со мной 30 лет, умерли обе в один день, одна утром, другая вечером, и я осталась одна между ними (по случаю холода мы жили в одной комнате), я надорвалась, ухаживая за ними, поднимая их и пр., и изнемогла. Мне необходим, кроме продуктовой карточки, усиленный санаторный паек (у меня язва желудка, лечит профессор Рысс).

Поддержите меня, Алексей Александрович, я еще могу быть полезной в искусстве и передать преемственность молодежи старой культуры в театре.

Я не умею просить, но я уверена, Вы отзоветесь на мой крик, но если нельзя это сделать – я фаталистка – значит, так надо.

Жму Вашу руку, уважающая Вас Народная артистка Союза ССР

В. Мичурина-Самойлова.

Р. S. Об одном прошу, ответьте скорей.

4 февраля 1942 года».

5 февраля 1942 года

5 февраля 1942 года

Кожемякин рассказал. Встретил знакомую молодую женщину. Разговорились о жизни. Она сетует на трудности.

– Одно время хорошо мне было. В нашей квартире водилось много крыс и мышей. Я ставлю на них капкан и мышеловки, и таким образом мы (у нее двое детей) каждый день ели дичь. А сейчас вся эта дичь перевелась. <…>

– Слушай, неужели ты до этого дошла?