А потом ты открываешь глаза – перед тобой, возможно, сумерки. Ты в телогрейке своей старинной кожи, охранявшей тебя с рождения – тело-костюм, тело-одеяние души, маленькая мода подлунного мира.

Твои левые руки перетекают в недвижимый свет, который слоится под вечер комариным шепотом.

Вокруг тебя – деревянные запястья, вокруг – тебя играют сверчки в дионисийскую улыбку предстоящей ночи.

Ты в аду, «ведь надо быть абсолютно современным»[498].

14 / 07

FELIZI’A.

Она родилась в тонкой ткани фиалкового рассвета на поле метафор – там, где мотыльки летают в пасмурные времена, когда волны дождя совершают набеги в густые леса – леса, дышащие влагой. Болота-родители, скрывающие в себе великую мать, алхимическое делание тайных катышек почв. Почвы живые, они умеют дышать, дыханием и сумраком завлекают тонущих в странах грез.

Фелиция часто ходила по городам, ее поражали искусственные горы, которых она немного боялась. Высотки она считала молниями, пришедшими с небес и завязшими в асфальтовых безднах. Котлован погружения.

Однажды Фелиция родилась во мне. Она родилась во мне, когда я стояла на полотне век на крыше под раскатистой патокой кружащихся цветов. Я начала мыслить «Фелицией» смерть. Боялась ли она? Несла ли радость перед лицом смерти? Я была одержима ей. Как представляла она себе падение и были ли она участником его? Как смотрит со стороны утопленник на воду, проникающую в его легкие? Как видит он воду, давящую на структуры его сердца? Какой вкус несет вода утопленнику?

Фелиция вырывалась изнутри словами, а потом и криками, слезами, тоской и беспокойством.

Беспокойное присутствие Фелиции. Она непостоянна, она может покинуть, а может прийти неожиданно.

22 / 12

Прогулки неразрывной Франции.

Закаты, рассветы, раскатистые валуны облаков над нами, незамеченные еще никем или не-проинтерпретированные. Интерпретация стоит сил души. Интерпретации стоят целых состояний сердца. Мыслим ли мы облаками? Мыслят ли они нас? Слепы ли они в своем полете над нашими полями? Над городами, покрытыми пылью хладнокровия и новой диктатуры – той, что пришла незаметно в рамках великого освобождения.

Мы рассекали город, рассекали его неистово, так как могут это делать корабли в шторм, принося малые шрамы гигантским вздымающимся от самореализации волнами. Волны предназначены, чтобы быть грустными. Небо, чтобы думать. Небо всегда мыслит нас, в каждом маршруте своего облака.

Мы шли по огромным набережным, рассеченным сотнями мостов и улыбок (а ведь таких искусственных – искусственный рай, который выстроили другие в ложе своего существования). Европа давно обрела покой, ее кладбища больше не находятся в границах каменных стен. Европа стала кладбищем, опустошенным и разворованным.