Вечная трагедия жизни! и там, в конце коридора, ежеминутно можно ожидать ее конца…
Я готова проклинать всех тех, кто сам, испытав хоть однажды большое горе, видев хоть раз смерть и страдания, – решается, несмотря на это, давать жизнь другим существам. Как глубоко трагично то, что такое высшее создание, какими мы себя считаем, – есть порождение самого низменного, самого животного акта! И эта животность, подчиняющая себе весь род людской, заставляет забывать о ее последствиях – и в результате на свет появляются миллионы существ, родящихся лишь для того, чтобы потом с озлоблением проклинать минуту рождения. И над всем нашим земным шаром, над всеми этими миллиардами живых и копошащихся в своем ослеплении существ – царит одно верное, одно непременное: смерть, смерть и смерть…
Голова кружится…
Леонтьев умер вчера, в 2 часа ночи. При нем дежурила сестра Па-вская, розовая девочка лет 18-ти, веселая и жизнерадостная. И он, умирая, сказал ей: «До свидания, вы тоже скоро умрете»… Она, кажется, не преминула всем сообщить об этом неожиданном «предсказании»… Сегодня утром m-me Ш., смеясь, смотрит на нее и повторяет: «Так до свидания же…» и она смеется… и другие дежурные сестры смеются…
А я не смеюсь и думаю: отчего он сказал ей это? Или в момент перехода этой границы – он вдруг увидел уже нездешними глазами ее будущее, или это было просто злое желание с его стороны – умирая, омрачить молодое существо страшным «до свидания», или, наконец, он сказал это «просто так»? Благоразумные люди скажут: конечно, «так»; второе предположение – неблагородно как-то, а первое?.. И вдруг – предсказание сбудется, и через год, через два – сестры Па-вской не станет? Фу, какое тупое суеверие! Неужели я стала суеверна?..
Я читаю теперь в «Новом слове» (№№ 7 и 8 за 97 г.) – повесть Светлова: «В дверях Эдема». Особенными литературными достоинствами она не отличается, но проф. П. изображен очень живо и верно, хотя слегка преувеличенно; также метко дано прозвание «халдейского жреца» ассистенту Ал. Ал. Э.: действительно, в его лице есть нечто загадочное, особенно, когда он наденет свой операционный костюм – белую шапочку с красным крестом и такой же фартук…
Я с ужасом смотрю на календарь: 4-е! Сколько лекций пропущено, сколько дней занятий потеряно! так как в общей палате оказалось совсем невозможно заниматься. Добрая душа – профессор сделал просто благодеяние, положив меня на кровать имени Гамбургер как учащуюся, несмотря на мои протесты; но если бы я знала, что эта кровать будет в 6-кроватной палате – я едва ли согласилась бы. Как всегда – я и в этом случае оказалась несообразительна: вместо того, чтобы приехать сюда сначала с кем-нибудь из товарок – я отнеслась к своему помещению сюда с каменным равнодушием, мне было как-то «все равно», может быть потому, что я по приезде из Пскова уже с трудом могла ходить…