Нигде, кажется, с такой ясностью не видишь, как здесь, какое злоупотребление делают люди из своего органа речи: бабье пустословие, разговоры с утомительной бессодержательностью уже раздражили мне нервы; по-видимому, ко мне вновь возвращается проклятое состояние, выражающееся пока в легкой сравнительно форме, – сжиманием головы. Разговоры меня мучат невыразимо, и я, после окончания курсов, решительно стану избегать женского общества или же буду сходиться с наиболее серьезными и молчаливыми; а здесь – если б я знала, каково лежать в общей палате, – непременно легла бы в отдельную: лучше было бы заплатить 100 руб. с «некоторой натяжкой» своих финансов, нежели терять дорогое время, которому цены – нет.

Теперь 11-й час вечера… Пришла одна больная из отдельной палаты и, сев к Тамаре на кровать, гадает ей… Несчастный женский ум! абсолютная пустота, заполняемая областью половых отношений: муж, дети, и в привязанности этой – ни капли духовности…

Во мне подымается сильнейшее раздражение. Как я понимаю Достоевского, который сказал, что весь ужас каторги заключается в том, что он «никогда не будет один»… Сегодня я выехала в столовую, и мне стало положительно легче на душе. Сестры были заняты, и я просидела около часу совершенно одна. И мне не хотелось возвращаться в палату.

Я даже не могу писать сегодня все, что хочется. Присутствие постороннего лица раздражает меня; вид этой женщины с ее простоватым лицом и угловатыми телодвижениями – доказывает такую ограниченность женскую, такое полное отсутствие «всякой мысли», за исключением вышеупомянутой сферы, что я по ней могу судить об ее муже.

Ну, довольно! Я, кажется, разнервничалась… Самообладание! в нем есть единственный исход.

11 декабря

Сегодня операционный день; утром, перед операциями, слышится истеричный плач, вечером – тяжелые стоны…

Сейчас получила письмо от брата, его выпустили из лазарета… Слава Богу! Говорят, я похудела за эти дни. – Немудрено от такой тревоги.

18 декабря

«Alles ist so still um mich hier», но я не могу прибавить – «Und so ruhig in meiner Seele»…¹⁰ Зрелище человеческих страданий, раскрытое передо мной, не дает покоя душе, и еще глубже, острее становится вопрос: зачем же?..

29 ноября Григорьева приехала сюда; больная, с огромной, запущенной кистой в животе, все-таки ходила, говорила, смеялась. И после операции сначала все шло хорошо, но уже через неделю видно было, что ей не жить: от нее начал идти такой дурной запах, что пришлось из 6-кроватной перенести ее в перевязочную. Никто не говорил мне о ней ни слова, но при взгляде на эти вваливающиеся глаза я чувствовала, что над ней уже носится дыхание смерти… Я навещала ее через день и вижу постепенное угасание, разложение заживо…