О, какое это мучение – сознавать, что я, единица, – бессильна пред ходом истории… Пройдет, быть может, еще сто лет, – и мы только тогда добьемся своих прав… А теперь – учительница со своими убеждениями немыслима ни в какой школе… И лучше бы мне не сживаться с этой мечтой, лучше бы не иметь ее никогда!
Что же делать теперь?!. Как-то мы говорили с Маней П. о нашей будущности. Она готовится быть учительницей, и я сказала ей, что не чувствую себя в силах примириться с положением дела и не пойду в школу… Она помолчала. «Хорошо так говорить обеспеченным людям, как ты, проливая слезы говорить – «я не в состоянии идти против моих убеждений». А вот у Лизы З. мать да больной брат на руках; она тоже ни во что это не верит, а окончит курсы – откроет прогимназию в Тюмени… Надо же жить!..»
Но будь у меня две старухи-матери и два больных брата, – кажется, скорее продалась бы, если б не смогла заработать средств для их содержания каким-либо иным путем, кроме учительского.
Не поеду домой на праздники, – слишком тяжело кривить душой. А пока я для всех своих, для знакомых – та же, по-прежнему, чтобы не дать им повода прежде времени врываться в мою душу, врываться грубо со своей слепой правдой жизни, с отупевшими от нравственного недоумения глазами… Нет, – пока – я для них буду играть комедию и останусь здесь совершенно спокойная, благо занятий – бездна.
Как я люблю мою бабушку Елизавету Александровну. Какой удар был бы для старушки узнать, что ее Лиза, ее любимая внучка, – не признает того, что для нее во всю ее семидесятилетнюю жизнь было так же непреложной истиной, как ее собственное существование.
Теперь я точно стала жить новой жизнью… Четыре года назад!.. Катя умерла… во мне тоже умерло многое… А ведь вот живу же… и к чему? Так, должно быть, судьба распоряжается людьми, как мы своими вещами: одних безжалостно выбрасывает за борт, других – будто бережет «на всякий случай». Уж я ли не бесполезное существо?!
Надо отметить тот день, когда мы решились говорить с профессором относительно практических занятий по новой истории. Тщетно висело на курсах его объявление, призывающее заниматься, – записалось лишь 4 человека, да прибавилась я, пятая. И уже раскаивались же мы! Это ужас что за деревенщина! Вместо того, чтобы объяснить нам в двух-трех словах, как у него идет дело в университете, проф. рассказывал нам об этом целых полчаса, говорил скучно и монотонно, шутил неостроумно и плоско. Мы слушали все это с крайним негодованием. После долгих переговоров принялись за темы. Он желал, чтобы занятия носили аналитический характер, и я была с ним согласна, но все наши почему-то избрали темы историографического характера, остановившись на политических кознях во Франции 1814–1830 гг. Тема показалась мне неинтересной, неумолкаемое говоренье профессора невыносимым, и я готова была сбежать из инспекторской, где происходили переговоры. Наконец – кончили, он вышел. Мы вскочили с мест и очумело поглядывали друг на друга: прошло несколько секунд, пока мы оправились от впечатления этого совещанья.