Пошла в эту Ecole de Médecine. Спросила консьержа – где консультация по нервным болезням?
Тот сказал: в Сальпетриер, от 9 до 11, спросить клинику д-ра Raimond. Я посмотрела на часы, – было половина десятого. Можно было надеяться попасть на прием.
Стояло холодное, серое утро. Парижане не шли, а бежали по улицам, подпрыгивая на ходу, чтобы согреться…
Скверно здесь зимою: холод, по-моему, сильнее, чем у нас, в России, потому что нет снегу, – под ногами холодный камень; в доме тоже холодно… Солнца нет, тусклый, серый дневной свет, серые дома… При моем теперешнем настроении – такая погода тяжело ложится на сердце…
Консьерж весьма обстоятельно указал мне омнибус. Я села на бульваре Сен-Жермен, и дорога до Сальпетриера показалась мне бесконечной. Salpêtrière! это имя у меня по ассоциации идей тесно связано с Шарко.
И я даже обрадовалась, увидя его статую при входе в больницу… Вот она, эта знаменитая больница…
За высокой каменной стеной – точно город, выстроенный на свой особый лад: пять огромных серых каменных корпусов, между ними – тихие, пустынные улицы…
– Где клиника доктора Raimond’a? – спросила я у служащих.
– Третий дом налево.
Это был маленький, чистенький одноэтажный домик с двумя дверями.
Я отворила наудачу одну из них, вошла… и… остолбенела.
Большая с низким потолком комната была переполнена студентами и студентками. Впереди возвышалась эстрада, а на ней – небрежно развалясь в кресле, сидел, очевидно, один из медицинских богов, окруженный своими жрецами-ассистентами.
Перед ним стоял стул, на нем сидела женщина в трауре и горько плакала; рядом с ней стоял мужчина средних лет – очевидно, ее муж.
– Hein, – toujours des pleurs, toujours des idées noires?3 – презрительно, свысока ронял слова профессор, не глядя на больную.
Несчастная женщина молчала, опустив голову и тихо всхлипывая.
– С самой смерти сына все так, – ответил за нее муж. И за свой почтительный ответ был удостоен:
– «Hein?!»4
Еще вопрос, еще ответ мужа, и опять снисходительное: «hein?»
Опрос больной, очевидно, кончился.
Ее свели с эстрады по лесенке; профессор написал рецепт и протянул его мужу. По их уходе – он стал объяснять студентам болезнь, ее симптомы и следствия. То, что он говорил, было, очевидно, умно, очевидно, хорошо, – но, по-моему, не хватало одного, и самого главного: сострадания к несчастному человеку, – и своим грубым обращением с больной ученый профессор подавал самый плохой пример своим ученикам.