Бледный, худенький мальчик в сопровождении родителей-рабочих робко взошел на эстраду и растерянно озирался кругом.
–…Hein, – voyons qu’a-t-il?5 – снова раздался снисходительно-повелительный голос знаменитости, которая даже не шевельнулась при появлении больного.
Сердце болезненно замерло и остановилось…
Так неужели же и мне надо взойти на эту эстраду, вынести весь этот допрос перед сотнями любопытных глаз, мне – и без того измученной жизнью – перенести еще все это унижение своей личности, служить материалом для науки, да еще с которым обращаются так презрительно??
И эстрада показалась мне эшафотом, а профессор палачом.
Взойти на нее добровольно?!
Голова кружилась все сильнее и сильнее…
– Monsieur… что это…
Стоявший рядом со мной студент, усердно записывавший все время лекцию в тетради, обернулся с недовольным видом.
– Это демонстрация больных и лекция. Идите в приемную и ждите своей очереди.
– А нельзя… иначе…
– В клиниках всегда так делается.
Он вовсе не был расположен давать объяснения, профессор читал, и ему надо было записывать. Все стоявшие и сидевшие кругом тоже сосредоточенно записывали каждое слово.
Я вышла из залы, прошла немного вперед и отворила другую дверь.
Небольшая комната, вся заставленная скамейками, на которых сидели больные, ждавшие своей очереди.
Маленькая худенькая женщина в белом холщовом платье и кокетливой черной наколке с лентами подошла ко мне.
– Вы опоздали к приему, номеров больше не выдают.
Из соседней маленькой комнатки выглянул молодой человек в белой блузе.
– Когда профессор принимает у себя на дому?
Молодой человек в белом исчез в комнатке; я слышала, как он спросил кого-то, потом вышел снова и посмотрел в записную книжку. «По средам и пятницам».