– Вот, это будете вы принимать в течение десяти дней, а потом – микстуру. Valer. d’ammoniaque оставим, а после десяти дней вы приходите…
– О, нет, нет, monsieur, я больше не приду, – быстро прервала я его. Мне стало уже невыносимо слышать его слова… эти лживые слова…
– Да, я не приду больше. Зачем? ведь у вас нет времени. Вы должны сдавать свои экзамены в мае, et votre thèse à passer. Je sais que vous devez présenter de grosses thèses299.
– Экзамены? Но для интернов они ничего не значат, это – пустая формальность. Я занят другой работой… Вот… – Он взял огромный толстый том, раскрыл его и показал свою фамилию среди многих других.
«Dermatologie»300, – прочла я заглавие крупными черными буквами.
– И еще это, – добавил он, взяв со стола корректуру… Подав руку, я простилась. Он проводил меня до дверей. И уходя, я почувствовала, что не увижу его больше никогда… никогда.
И медленно сошла я с лестницы, и пошла по avenue d’Orléans, с наслаждением вдыхая свежий вечерний воздух. Если б он знал – сколько раз тихой летней ночью проходила я мимо его дома… если б он знал, если б он знал!
На меня нашло какое-то отупение. Страдание дошло до высшей точки, и дальше идти некуда.
Я люблю человека чуждых убеждений, которому непонятны самые дорогие, самые заветные мои убеждения… люблю француза с извращенным взглядом на женщину.
Если нет сил для жизни – надо умереть. Нельзя занимать место в этом мире, которое с большей пользою могут занять другие.
Когда стрелка подошла к часу – я машинально пошла в Брока. Мне стоило страшного усилия, чтобы разговаривать спокойно с madame Delavigne. Потом прошла к Анжеле. И та, болтая обо всех новостях, происшедших в госпитале, сказала: