Нет ничего трогательнее старости, благословляющей молодость. Великое дело уметь уходить от этой жизни без озлобления, с чувством всепрощения, примирения с неизбежными горестями, – и на закате дней с удовольствием смотреть на молодежь, которая и создаст будущее.
Я возвратилась к себе в комнату. Еще рано: не надо приходить точно в пять, лучше позже, а то он подумает, что я очень спешила. И, сидя против часов, я стала ждать… Как медленно движется стрелка! Я беру книгу и с нетерпением читаю несколько страниц…
Уже пять часов! Я набросила пелерину и быстро вышла. Бульвар Араго, Denfert Rochereau, Avenue d’Orléans, наконец, вот она Brézin! вот № 5… ложа консьержа.
– Monsieur Lencelet?
– 4-me au-dessus de l’entresol276.
Пятый этаж и в рабочем квартале. Очевидно, он сын мелкого чиновника, что называется «petit bourgeois»277, из семьи, где годовой бюджет рассчитан до последнего сантима, где все «corvéable»278 – снаружи, и родители «il faut faire des sacrifices pour élever les enfants»279. Быть может, он опора семьи, будущая радость родителей, при виде того, что он «arrivé»280.
И я ощутила какое-то невыразимое удовольствие оттого, что он не окружен внешним блеском обстановки: так лучше, естественнее, – в богатом человеке всегда есть нечто постороннее, происходящее от сознания превосходства своего материального положения над простыми смертными.
Было бы еще лучше и поэтичнее, если бы он жил совсем бедно, как наши русские студенты. Но в Париже таких не водится…
Со странным чувством поднималась я по лестнице. Каждая ступенька, каждый шаг приближал меня к нему. Ведь он ежедневно проходит по этой лестнице…
Я позвонила. Сердце страшно забилось и замерло. Дверь отворила маленькая кривая женщина с носом луковицей.
Я испугалась: неужели он окружен такими уродами? и дрогнувшим голосом спросила: – Monsieur Lencelet?
– La porte à gauche281.
Экая бестолковщина! Консьерж сказал – la porte en face282 – чего – лестницы, или же меня самой? Оказалось, против лестницы. У дверей стояли три раскрытые бутылки из-под молока… Я снова позвонила. Он отворил сам.
– Bonjour, mademoiselle. Entrez par ici283.
В комнате топилась печка; у окна на большом круглом столе лежали книги, склянка с клеем, корректурные листы.
– Садитесь. Извините, но я положительно не мог прочесть вашей телеграммы. Разобрать в ней что-нибудь было невозможно; по-видимому, вы не отдавали себе отчета, что пишете.
От волнения я не могла ответить ни слова. Острое чувство оскорбления заглушало все. Он, очевидно, совсем не подозревал, как заставил меня напрасно пойти в госпиталь… и теперь я вновь обращаюсь к нему же! И это моя любовь – требует от меня такого унижения?!