Об этом ходе Зии никому не было известно заранее, не исключая и его премьер-министра. Джунеджо как раз вернулся из поездки по Дальнему Востоку и в шесть вечера проводил пресс-конференцию. Не прошло и часа, как секретарь премьера, внимавший президентскому заявлению, оповестил своего начальника о лишении должности. Называли четыре причины отставки правительства: неудачи правительства Джунеджо в его попытках ввести в стране исламское право, провал расследования причин взрыва гигантского арсенала Оджри, при котором ракеты и бомбы посыпались на головы гражданского населения, вопиющая коррумпированность государственного аппарата и полный крах системы правопорядка Пакистана.

Причин для сочувствия ручному премьеру диктатора у меня не было, но способ его устранения все же не мог мне импонировать. Джунеджо усердно служил Зие, проштамповал искореженную диктатором конституцию, снял с военных ответственность за совершенные ими беззакония, утвердил Зию в качестве президента и начальника штаба армии до 1990 года. Впрочем, как я скоро выяснила, ему вообще никто не сочувствовал. «Не хочешь, чтоб покусали — не лезь к собакам», — гласил один из комментариев. В качестве политической эпитафии для бывшего премьера предлагали фразу: «Как он влетел в историю кувырком, так кувырком из нее и вылетел».

Заявление Зии вызвало всеобщий взрыв эмоций. Его собственная конституция призывала к выборам через 90 дней после роспуска правительства. Многим победа казалась неизбежной. «Никто и ничто теперь не в силах остановить ПНП», — то и дело слышала я от своих. Я призывала к благоразумию, к осторожности, но тщетно. Хотя публично я, выражая свою неуверенность сослагательным наклонением, проявляла должный оптимизм («Мы приветствовали бы эти выборы, если бы они проводились на основе равенства, справедливости, на партийной основе и в предусмотренный 90-дневный срок»), сомнения меня ни на миг не покидали.

Свободные и справедливые выборы означали бы возвращение ПНП и Бхутто. Зия уже публично заявил, что он «не вернет власть тем, у кого ее отобрал». Если он не смог ужиться с господином Джунеджо, которого сам выбрал и назначил, то как он сможет принять в качестве премьер-министра дочь человека, которого лично приказал казнить? «Зия не для того выгнал Джунеджо, чтобы позволить ПНП захватить парламент», — урезонивала я своих энтузиастов. К сожалению, — чего и следовало ожидать — действия Зии подтвердили мои худшие подозрения.

Пятнадцатого июня Зия объявил о введении шариата (исламского права) в качестве верховного закона страны. В своем телевизионном обращении Зия не определил значения сказанного им, и никто толком не знал, что сие должно означать. Значило ли это, что будут изъяты из обращения банковские билеты с портретами Мохаммеда Али Джунны, основателя Пакистана? Ведь иные толкования ислама не допускают никаких изображений человеческого лица. Значило ли это, что государственные облигации с присвоенными им процентными ставками будут объявлены ростовщическими? Ведь буквальное толкование ислама воспрещает ростовщичество, фактически объявляет незаконной всю деятельность банков и, следовательно, функционирование экономики. Ни на какую, даже самую общую конкретизацию, не было и намека в заявлении Зии. И почему он тянул до 1988 года с провозглашением шариата?