«В течение последних 30 с лишним лет (первые 30 лет я не помню, и слава Богу) так называемый юбиляр использовал меня в корыстных для себя целях. <…>

1. В к/ф „Ирония судьбы…“, прикидываясь другом, он завлек меня в баню, где спаивал пивом с водкой, к чему я с тех пор пристрастился, не имея на это ни финансового, ни физиологического права.

2. В холодном павильоне „Мосфильма“ пробовал меня на главную роль в к/ф „Зигзаг удачи“ в эротической сцене, положив в постель с актрисой С. Дружининой, которая в целях утепления и боязни главного оператора картины Мукасея, по совместительству ее мужа, лежала под одеялом в тренировочном костюме, чем окончательно похерила зачатки „порно“ в советском кинематографе. В результате в фильме снялся Е. Леонов, а Дружинина с перепугу стала кинорежиссером и сняла всех гренадеров всех времен и народов.

3. В фильме „Гараж“ т. н. юбиляр предложил мне без проб сняться в одной из главных ролей, но в последний момент испугался В. Гафта как пародиста и „убийцу в законе“ и снял его.

4. В период застоя так называемый юбиляр долго шептал мне на ухо, что хочет снять левый фильм „Сирано де Бержерак“, и брал меня без проб на роль графа де Гиша. При этом только для того, чтобы не снять меня в очередной раз, утвердил на роль Сирано Е. Евтушенко, в то время опального поэта. Фильм закрыли. Евгений перестал быть опальным поэтом, а я кем был, тем и остался.

5. В фильме „Старики-разбойники“ он опустился до того, что уговорил меня сняться в вялом эпизоде, который в титрах формулировался „а также“, и моя фамилия стояла последняя: вроде по алфавиту.

6. „Забытая мелодия для флейты“ — снимал Ленечку Филатова, чтобы тот его помнил, а я не запомнился ни себе, ни зрителю.

7. В ленте „Вокзал для двоих“ эпизода для меня не существовало вообще, но этот садист уговорил меня сниматься — велев все придумать и написать слова самостоятельно. Я украсил собой эти две серии, но ни авторских, ни потиражных до сих пор не видно.

8. Наконец, последняя экзекуция — фильм „Привет, дуралеи!“. Тут этот вампир дошел до физического надругательства, исковеркав мою природную самобытность — укурносил нос, выбелил волосы, разбросал по телу веснушки и даже хотел вставить голубые линзы, доведя меня до киркоровского абсурда, — я не дался, и он затаился до следующей картины.

При этом он при всяком случайном случае кричит, что я его друг и мне все равно, в чем у него сниматься. Нет! Хватит! Прошу его обуздать или еще чего-нибудь резкое сделать, а пока возместить мне в твердой валюте мягкость моего характера…»