Впервые, таким образом, познакомившись с Эльдаром Рязановым, Светлана Крючкова с первого дня и уже навсегда стала одной из самых горячих приверженок этого режиссера, хотя в дальнейшем у него уже не снималась:

«Все слухи, которыми обрастает любая значительная творческая фигура, оказались сильно преувеличенными. Его легендарные „капризы“ оказались всего лишь нормальной реакцией очень трудолюбивого человека на тот невообразимый административный бардак, который, к большому сожалению, царит сейчас почти на всех съемочных площадках. Он приходил на съемки первый и уходил последний. Он, зная слабости сценария, накануне обсуждал завтрашнюю сцену. Внимательнейшим образом прислушиваясь к мнениям Люси Гурченко, Иры Купченко, Лии Ахеджаковой и моему, он легко шел на импровизацию. Он переснял обе наши с Ромочкой Карцевым любовные сцены разных лет, потому что увидел и почувствовал, что за время работы над фильмом наши с Ромой отношения стали гораздо более доверительными и теплыми. А иногда (когда особенно уставал) повторял: „Зачем я всем этим занимаюсь?! Я ведь могу сидеть у себя на даче на Валдае и просто писать… Зачем мне все это надо?“ Но как он может жить без живого процесса?»

Крючковой вторила и Людмила Гурченко:

«Эльдар. Он титан. Остановилась картина „Тихие Омуты“, нет больше денег. Скудные государственные средства кончились. Доставай, режиссер, сам. Досталь предложил Эльдару сценарий „Кляч“ и деньги, о которых говорят: малобюджетное кино. Семьсот тысяч долларов. Две серии. <…>

В перерывах, когда мы могли перекусить, позвонить домой, Эльдара не было. Он ездил на приемы к людям, которые могли бы как-то помочь закончить недоснятые „Тихие Омуты“. Дошел до Примакова. Оттуда вернулся бледный, взволнованный.

— Ах, что будет, то и будет… больше нет ни сил, ни… да ничего больше нет. <…>

Первый съемочный день, как правило в кино и как назло, был одним из финальных кадров всего фильма. Я появилась в красивом гриме, в синем платье с хвостом и в рыжей лисе. Обстановка в первый день нервная, многое не ладилось. Еще бы! Без подготовительного периода ворваться в большую картину!

— Что это за Марика Рёкк! Мне нужна Люся Гурченко! — кричал Эльдар. <…>

Зато на следующий день у меня середина фильма. Когда прошло одиннадцать лет с начала перестройки. Значит, моей „кляче“ лет пятьдесят пять. А что такое пятьдесят пять лет женщине, которая махнула на себя рукой, ударилась после своей грешной бурной жизни в Бога? Живет интересами подруг. Одинокая, но прыткая, веселая, компанейская. Когда я появилась в таком виде… О! Какое удовольствие было на лице у Эльдара! Так оно потихоньку и пошло…»