Я даже не знаю, где придумал всю эту хрень! Может, я и монстр, но я чувствительный монстр…

Я ходил в церковь, у меня была сестра, я итальянец, и я, наверное, видел восходы и закаты не меньше остальных. Мне понравилось перерезать пуповину при рождении моего сына Таджа. Мне понравился запах плаценты. Мне нравится сам акт занятия любовью, а не фраза: «Я тебя трахнул!» Если кто-то хочет увидеть духовную часть Стивена Тайлера, вот она, блядь!

Эрин вышла из реабилитации на две недели раньше меня – она начала раньше, – но в тот день, когда меня выписали, моя новая жизнь началась с раскрытия того дня, пока мы с Эрин занимались необузданной любовью, говорили о том, насколько мы уязвимы после реабилитации, как будто только вышли из утробы матери, со всеми этими ощущениями новизны и изумления. Дуновение ветра, солнце на лице. Когда ты под кайфом, все немеет. Мы так много и так долго принимали оксикодин и ксанакс, что наши чувства умерли. Когда ты вылезаешь из этого, все вокруг так сильно на тебя влияет. Легчайший прохладный ветерок – и ты леденеешь, ты такой хрупкий. Кто-то скажет что-то плохое, даже мимоходом, и ты разбит. Мы вылезли из этого кокона, и даже два месяца спустя все еще принимали себя и восстанавливались от этого шума зависимости.

Цвета! Теперь мне так нравятся цвета. Я хочу есть еду разных цветов. Я чувствую, как ветер шелестит по моему лицу, я слышу леса, которые были моими в детстве.

Когда я вернулся в Санапи, то снял ботинки и почувствовал прохладный мох под ногами; я вдыхал запах сосновых иголок и едкий землистый запах гниющих листьев. Какое-то время я в одиночестве стоял на поляне, прислушиваясь к этим приглушенным звукам.

Глава 16 Влюбляться – это так больно

Глава 16

Влюбляться – это так больно

Я вышел из «Лас Энсинас» летом 2008-го и сразу поехал домой, чтобы побыть с мамой перед ее кончиной. Я не был под кайфом, и мне посчастливилось провести с ней несколько чудесных месяцев.

Моя мама отправилась на тот свет в июле 2008-го. Я был грустнее, чем когда-либо. И я вышел из своего тела, пока плакал. Я выл: «О Боже, как мамочка могла умереть? Боже, о Боже, пожалуйста, Боже». Я плакал, пока мама там лежала. И я обнял ее и держал. Каждый из нас посидел с ней. И я сидел с ней после того, как ее душа покинула тело, говорил с ней и рассказывал то, что не успел. Мне казалось, что она все еще была с нами, пока мы говорили с ней. И я знал, что она слышит то, что я говорю. И чувствовала столько же, сколько и раньше. Каждый из нас с ней попрощался. Поцеловал ее и поплакал.