Я не поверил и лишь много лег спустя уразумел, что речь шла о создании нового Биробиджана на покоренном Ближнем Востоке.

— СССР может поменять свою политику в отношении Израиля, — все же заметил «Александров», — но, пока она остается в силе, всякий, кто против нее выступает, должен считаться с последствиями своих выступлении.

— А что, есть намерения поменять политику? — спросил я. — Я с радостью передал бы об этом.

— А у вас есть каналы связи с еврейскими центрами? — насторожился он.

— Всегда можно найти соответствующие каналы, — заметил я неопределенно.

— Мы рассматриваем вас как более опасного человека, чем любого эмигранта, — заявил «Александров».

Я рассмеялся:

— Более опасного, чем Солженицын? А ведь сколько лю­дей уехало в Израиль!

— Солженицын сам себя дискредитирует. Он нам не опа­сен.

— Напрасно так думаете. Так чем же я вам так опасен?

— По нескольким причинам; вы очень способный человек, вы отлично знаете Советский Союз, а кроме того, у вас огромный круг знакомых. Вот вы публикуетесь за границей. О чем вы пишете?

— Осуждаю антисемитизм в СССР.

— Осуждайте на здоровье. Что еще?

— Выступаю против сталинского террора в прошлом.

— Выступайте, сколько вашей душе угодно. Что еще?

— Критикую советскую внешнюю политику.

— Вот! Учтите, если вы будете делать это и впредь, то сломаете себе голову.

Я сразу понял, что он намеренно не хочет называть письмо к Садату, которое одно только и могло послужить причиной этой угрозы.

— Вас не выпустят. Мы лишим вас возможности любой ра­боты по специальности. Вы ведь имеете работу в ВИНИТИ? Ну так вот, вы и это потеряете. Будете работать дворником. А к тому же мы вас еще и дискредитируем. Если же пре­кратите критику советской внешней политики, то быстро уедете. Мы прекрасно понимаем, что настоящей секретности у вас не было.

— Я перестану ее критиковать, если она изменится. Тогда я сам буду ее защищать и выступать за советско-израильскую дружбу.