Не прошло и недели, как на пороге моей квартиры по­явился еще один незнакомец, решительного вида, сухоща­вый, среднего роста. На сей раз это был Леня Бородин, быв­ший директор школы под Ленинградом, державший докумен­ты ВСХСОНа в гипсовой голове Ленина в школьном вести­бюле. За участие во ВСХСОНе Леня отсидел много лет. Как наполовину русский и наполовину литовец, вдобавок жена­тый на полуеврейской жене, Бородин был убежденным рус­ским религиозным националистом.

Его версия раскола «Вече» отличалась от осиповской. Но и он полагал, что в еврейском вопросе они зашли слишком далеко. Главной виновницей раскола он считал Мельникову. Леня мне понравился. Оказалось, что Бородин поддержива­ет хорошие отношения с Ивановым. Бородин, который, как выяснилось, был заместителем Осипова в «Вече», намеревал­ся издавать свой собственный журнал и, по примеру славя­нофилов, решил назвать его «Московский сборник».

Еще через какую-то неделю на пороге моей квартиры по­явился... Анатолий Иванов — он же Скуратов. В свое время он, как и все, был честным коммунистом, сочувствовал Югославии и был исключен из МГУ. Его упекли в психушку, где он провел четыре года. Потом уже он перестроился в русского националиста, идеалом которого был Николай Дани­левский. Он был полиглот, и его покровители (а они у него были) устроили его заведующим бюро технической инфор­мации в каком-то институте.

С этим гостем я уже не знал, как себя вести. Кроме того, он, кажется, и принадлежал к тем, кто требовал антисемит­ской радикализации «Вече». Зачем он пришел ко мне? Все это легко объяснилось. Поверхностная причина состояла в его любопытстве. Кроме того, он был разведчиком своих по­кровителей: «Ну-ка, Толя, — сказали ему, — пойди-ка погляди, чего это еще евреи придумали?» Толя уже давно попал под власть мифов, согласно которым все евреи действуют, как хо­рошо слаженная машина. Их индивидуальные действия и раз­личия — лишь видимость. За этим кроется хорошо разыгран­ный спектакль с распределением ролей. Вряд ли Толя и его покровители считали, что я действую по собственной ини­циативе. Он представлял себе, как когда-то Надежда Никола­евна, что я специально выделенный могущественный чинов­ник, имеющий полномочия от сионских мудрецов для работы с русскими.

Но, повторяю, все это было лишь на поверхности. За всем этим стояла его собственная природа. До национального об­ращения Толя был хороший парень, за что и сел. Он мог придумывать различные теории, но его тянуло обратно в мир, откуда он некогда вышел. Я мог в этом убедиться много раз. На мой прямой вопрос в первую нашу встречу: каковы наши общие ценности, он, помявшись, сказал, что есть и общие интересы. Со всех практических точек зрения он до моего отъезда из России соблюдал полную лояльность и даже дру­желюбность.