— Легкие не тронь! Не тронь легкие! — только просила она.

А он, как назло, трогал эти самые легкие и с особым наслаждением ввинчивал в них пятигранную шишечку наручника. Ввинчивал и, растягивая каждое слово, наставительно толковал ей:

— Гм! Ты спрашиваешь — за что я тебя бью? А за то, что ты ничего не делаешь. Вчера всего 70 к. принесла. Если завтра меньше двух рублей принесешь, — убью, зарежу. Ей-Богу, зарежу!

Он наконец утомился, спрятал в боковой карман свой инструмент — орудие своего позорного ремесла, — и выпрямился. А она осталась на полу — избитая, истерзанная, оплеванная, гадкая.

Вся спина и плечи ее были испещрены синяками, сорочка порвана.

Она глухо рыдала, давилась слезами и лепетала:

— Ой, Боже мой!… Ой, легкие мои!… Мамочка…

Слезы без конца лились из ее глаз.

Камень зарыдал бы, глядя на это несчастное, поруганное существо, на эту слабую женщину. А он и в ус себе не дул.

Он смотрел на нее с холодным равнодушием, как на неодушевленный предмет, и спокойно поправлял свою помятую бумажную манишку и съехавший набок во время экзекуции галстук.

— Долго еще будешь валяться? — спросил он ее грозно.

Она не ответила.

Он повысил голос:

— Вставай и одевайся! Пора на улицу! Восьмой час уже! Живее, а то смотри у меня! Все ребра поломаю! Сердце вырву!

Голос его звучал так грозно, что она перестала стонать и медленно, упираясь в пол, поднялась.

Печальный вид ее — избитое и окровавленное лицо, растрепанные волосы, красные, вспухшие и полные слез глаза привели его в веселое расположение духа. Он громко и цинично расхохотался и стал иронизировать:

— Вот так красавица премированная! Хоть на выставку ее! И на кого ты похожа?! Умой сейчас свою поганую рожу!

Она глотая слезы, покорно поплелась к умывальнику.

Он, тем временем, подсел к столу, налил стакан чаю, заложил ногу за ногу и погонял ее:

— Живее! Чего так долго копаешься?!