С головой уйдя в работу, Бергсон не отгораживался глухой стеной от окружающего мира. Ему, разумеется, не безразлична была реакция на «Творческую эволюцию», и он всегда с благодарностью откликался на положительные оценки его деятельности, появлявшиеся в печати. Он выкраивал время для общения с людьми, интересовавшимися его философией. А вот светские обязанности скорее тяготили его; он учтиво, но вполне решительно отказывался от многих присылавшихся ему приглашений на мероприятия, где ему отводилась чисто «представительская» роль.

Об этом периоде жизни Бергсона хорошее представление дают воспоминания швейцарского философа Исаака Бенруби[378]. Он познакомился с Бергсоном в 1904 г. на 2-м философском конгрессе в Женеве, заинтересовался его концепцией, а позже, приехав во Францию, часто виделся с ним. В ту пору готовился к изданию немецкий перевод «Материи и памяти», который Бенруби редактировал с помощью Бергсона; кроме того, он взялся перевести на немецкий язык «Творческую эволюцию» (правда, это предприятие по разным причинам не было им доведено до конца). Воспоминания Бенруби – очень важный источник, одно из немногих свидетельств живого общения с Бергсоном, позволяющее больше узнать его как личность, прояснить некоторые его взгляды. Бенруби, для которого французская философия была предметом профессионального интереса (этой тематике посвящены несколько его книг), посещал лекции Бергсона и не упускал возможности пройтись вместе с ним после очередной лекции по вечерним парижским улицам, проводить его до остановки трамвая и обсудить различные вопросы, возникшие на лекциях, выяснить его мнение о тогдашних философах, о политических и социальных событиях во Франции и в других странах. Бергсон часто приглашал Бенруби к себе на завтрак. Такие завтраки были у него традицией: его посещали друзья, коллеги, студенты, и за трапезой обсуждались вопросы политической и культурной жизни, философские проблемы. По отзывам современников, Бергсон был человеком вполне общительным, с хорошими манерами. Ему была в высшей степени свойственна та вежливость, о которой он когда-то произнес речь в клермон-ферранском лицее, – учтивость светского человека, умеющего найти предмет для разговора, коснуться именно тех тем, которые интересны собеседнику, быть приятным ему. Однако многие отмечали, что в этом общении его «глубокое “я”» оставалось, как правило, скрытым, и довольно редкими были моменты, когда оно проявляло себя, когда философ оказывался полностью вовлеченным в беседу, а не лишь поверхностно затронутым ею. Очевидно, с теми, с кем он мог обсуждать философские проблемы «на равных», – например, с Джеймсом, с Леруа – он беседовал по-иному. Правда, опубликованные источники свидетельствуют о том, что и в других случаях, если речь заходила о его собственной философии, Бергсон с готовностью пояснял некоторые моменты и даже порой воодушевлялся, когда затрагивались особенно волновавшие его темы.