Проблема личности. Единое и многое

Проблема личности. Единое и многое

Проблему личности Бергсон подробно рассмотрел в цикле из 11 лекций, с которыми он выступил в апреле – мае 1914 г. в Эдинбурге. Эти лекции особенно интересны тем, что включают в себя подробные историко-философские экскурсы, где основное внимание уделяется Плотину и Канту[465]. Философия всегда стремилась, подчеркнул здесь Бергсон, охватить в едином видении целостность вещей, поскольку философствовать означает прежде всего объединять. Но если античная философия осуществляла такое объединение путем сведения бесконечного множества отдельных предметов к определенному числу понятий, а их, в свою очередь, к одной всеохватывающей идее, то новоевропейские философия и наука действовали иначе. Они установили между предметами, а точнее – между фактами, отношения взаимозависимости, выраженные в законах, предполагая, что таким путем можно достичь все более общих законов и даже некоего единого принципа, к которому можно свести всё. В обоих случаях представление о целостной реальности как связной системе полностью удовлетворяет рассудок, ибо только в совершенном единстве он «обретает покой» (р. 88). Но и там, и здесь, по Бергсону, возникает проблема: как вписать в эту картину личностей, реальных индивидуальностей, каждая из которых представляет собой микрокосм внутри макрокосма и в то же время обладает подлинной независимостью? По мере того как философия становилась все более систематичной, она все сильнее стремилась растворить личность в Целом. Такая ситуация, удовлетворявшая рассудок, вызывала протесты со стороны воли, выступавшие в разных формах: в форме скептицизма, критического идеализма и др. Однако будущее, по Бергсону, принадлежит философии, которая сумеет примирить требования рассудка и воли, – не случайно в возможность такого примирения всегда верил здравый смысл. «Обращение к здравому смыслу находится в согласии с традицией шотландской философии, как и с французской традицией», – подчеркнул Бергсон (это, заметим, прозвучало особенно уместно в Эдинбурге, шотландском городе). Но попытка примирения, осуществляемая в сфере одних только понятий, ни к чему не приведет; нужно обратиться к самой реальности, к тому, как мы осознаём собственную личность.

Однако предварительно Бергсон рассмотрел «традиционное учение о личности», которое, по его словам, изменяя форму в течение веков, осталось тем не менее прежним, а потому можно сказать, что «до сегодняшнего дня существовала только одна систематическая философия личности» (р. 91). Она была разработана в Древней Греции и обрела завершенную форму в учении Плотина, философа, которого, по словам Бергсона, «слишком мало изучали и значение которого слишком мало оценили» (ibid.). Последователь Аристотеля и Платона, связанный также со стоиками (хотя он и критиковал их), Плотин обобщает в себе всю греческую философию, но, как сильный и оригинальный мыслитель, он оставил свой собственный отпечаток на философии, которая стала достоянием последующих поколений. Именно в концепции Плотина, полагает Бергсон, лежат истоки тех сложностей в трактовке личности, с которыми сталкивалась философия в дальнейшем развитии. Вместе с тем, «из всех философов античности только Плотин был подлинным психологом» (р. 92), поскольку именно у него проблема человеческой души занимает центральное место. А ключевой момент этой проблемы – вопрос о том, каким образом одно и то же существо может представать в виде неограниченного множества состояний и тем не менее быть единой самотождественной личностью. Итак, проблема формулируется следующим образом: «…как наша личность может быть, с одной стороны, единой или простой, а с другой – множественной?» (ibid.). (Как видим, это именно та проблема, с которой с самого начала столкнулся и Бергсон.) Плотин, по Бергсону, предположил, что каждый индивид является множественным в низшей природе и единым в природе высшей, т. е. он рассматривал личность как в основе своей единое и нераздельное существо, которое путем нисхождения или отдаления от самого себя «отпадает» в неограниченную множественность. Тяготея к разделению, личности все больше материализуются; стремясь к высшему единству – становятся существами все более духовными. В пределе это единство совпадает с единством других личностей, и все они составляют одно целое с самим Богом.