Интуиция и выражающий ее образ свободны от «условий времени и места», и хотя каждый философ живет в определенную эпоху и исходит из научных, философских и прочих представлений его времени, но его мысль не привязана к ним сколько-нибудь жестко, так как они являются всего лишь материалом, которым он пользуется, чтобы облечь свои идеи в конкретную форму. Живи он в иную эпоху, материал был бы другим, но суть концепции, глубинная интуиция осталась бы прежней. Бергсон иллюстрирует это суждение двумя примерами. Первый из них – «Этика» Спинозы, с внешней стороны предстающая как сложная конструкция, нагромождение теорем, схолий и короллариев, – работа, «перед которой неискушенный новичок испытывает восхищение и ужас, как при виде огромного дредноута» (с. 207). Но исходной интуицией Спинозы было нечто иное: это, по Бергсону, чувство «совпадения между актом, посредством которого наш ум в совершенстве познает истину, и операцией, с помощью которой Бог ее порождает» (там же). Именно это и пытался выразить Спиноза, используя в данных целях «тяжеловесную массу понятий».

Более подробно Бергсон останавливается на концепции Беркли, показывая, что различные части его системы – идеализм, номинализм, спиритуализм и теизм – «взаимопроникают, словно в живом существе» (с. 210); если попытаться углубиться в этот синтез, то можно обнаружить два посредствующих образа, которые и подскажут, какой именно была первичная интуиция (причем эти образы, усмотренные толкователем, могут и не совпадать с образами самого Беркли). «На мой взгляд, Беркли рассматривает материю как тонкую прозрачную пленку, расположенную между человеком и Богом. Она остается прозрачной, пока ею не занимаются философы, и тогда сквозь нее можно увидеть Бога. Но лишь только ее коснутся метафизики или даже здравый смысл (с тем, что в нем есть метафизического), как пленка тотчас же становится плотной, непроницаемой и образует экран: такие слова, как Субстанция, Форма, абстрактная Протяженность и т. д., скользят позади нее, оседают на ней, как пылинки, и скрывают от нас просвечивающего сквозь нее Бога… Есть иное сравнение, часто приводившееся философом и представляющее собой слуховой эквивалент только что описанного мною зрительного образа: материя – это язык, на котором с нами разговаривает Бог. Метафизики материи, сгущая каждый из слогов, создавая ему судьбу, возводя в независимую сущность, перевели наше внимание со смысла на звук и помешали нам следовать божественному слову» (с. 211). Эта трактовка Бергсоном Беркли интересна, на наш взгляд, и сама по себе, с историко-философской точки зрения, и как конкретный пример того, что он понимал под «посредствующим образом», и, наконец, как комментарий к концепции философа, которого он всегда очень почитал и чье влияние можно проследить в его собственном учении, изложенном в «Материи и памяти». При внимательном чтении «Философской интуиции» обнаруживаются важные точки пересечения взглядов Бергсона и Беркли, каким он предстал в его интерпретации: это и мысль о том, что «материя коэкстенсивна нашему представлению» (с. 209; следующее за этим рассуждение Бергсона о слове «идея» у Беркли позволяет, как мы отмечали в главе 3, лучше понять термин «образ», использованный в «Материи и памяти»), и понимание духа и материи как начал, которые выражают себя лишь в отношении друг к другу (с. 210).