Далее Бергсон разбирает плотиновское учение о логосе, подчеркивая при этом необходимость порыва, толчка (poussee), побуждающего Единое выйти из самого себя и спуститься к жизни во времени; он излагает здесь теорию трех ипостасей. Помимо чисто теоретических выводов Плотина, особенно важным ему представляется тот факт, что Плотин опирался в своем учении на внутренний опыт. Современная философия, полагает Бергсон, может многое извлечь из этого учения, из творчества столь проницательного психолога, хотя само здание, возведенное Плотином на этом основании, было непрочным. Правда, перечисленные Бергсоном ведущие идеи Плотина, обнаруживаемые во многих позднейших системах (действие есть нечто меньшее, чем созерцание; движение меньше неподвижности; длительность неограниченно делима; для того, чтобы обрести субстанциальность, необходимо выйти за пределы времени), – именно те, против которых выступил когда-то сам Бергсон. С его точки зрения, философия очень долго – вплоть до Канта и в определенной мере после него – воспроизводила, правда в ослабленной форме, теорию личности, которую можно найти у Плотина. Причиной ослабления было, по Бергсону, стремление согласовать плотиновскую метафизику духа с новой философией природы, показавшей (особенно после великих научных открытий эпохи Возрождения) возможность установления отношения взаимозависимости между определенными явлениями природы, т. е. возможность подчинения их законам, выраженным в математической форме. В результате природа предстала как гигантская машина, а свобода воли, хотя Декарт и пытался ее сохранить вопреки своему признанию универсального механицизма, стала после него и до Канта фактически простой иллюзией. Вместе с тем новоевропейское учение о природе, утверждает Бергсон, удалило из природы элемент беспорядка и деградации, носивший у древних философов название «материи» (υλη), который Плотин использовал для объяснения процесса выхода из вечности во время, а греческие философы в целом – для объяснения времени и пространства. «Было очень сложно принять идеи Плотина относительно Духа и тем не менее упразднить этот принцип. И, однако, именно это сделали Лейбниц и Спиноза, а в целом – метафизика Нового времени» (р. 96). Бергсон, конечно, не хочет этим сказать, что понятие материи вообще исчезло из новоевропейских учений, он имеет в виду тот факт, что материя утратила те функции, которые она выполняла в античности, предстала в геометризированном, т. е. упорядоченном, виде.

Двумя чертами этих концепций, неприемлемыми, на взгляд Бергсона, было 1) отрицание человеческой свободы или определение ее таким способом, при котором она отождествлялась с необходимостью; 2) превращение эволюции во времени в иллюзию (в «смутное восприятие» у Лейбница, «неадекватную идею» у Спинозы). В этом смысле докантовская философия духа и была, по Бергсону, наследницей Плотина. Именно такую метафизику критиковал Кант, полагая, что критикует всякую возможную метафизику, но в действительности целя лишь в ту ее форму, которая возникла на пересечении плотиновской философии духа и новоевропейской концепции универсального механицизма. Поэтому Кант пытался спасти свободу, поместив ее вне времени, и вообще объяснял существование времени, ставя его в зависимость от человеческой способности познания. Но есть, полагает Бергсон, и другое решение: остается возможность метафизики, которая, не принимая полностью античную концепцию духа, «попыталась бы переработать ее, прибегая к более углубленному рассмотрению внутреннего опыта» (р. 97). Это позволило бы избежать кантовского релятивизма и преодолеть те трудности, с которым не справилась метафизика Нового времени. Таков предпринятый Бергсоном исторический обзор, на котором мы остановились подробно, поскольку в нем, на наш взгляд, хорошо отражены его историко-философские отправные пункты, причем изложение дополняет те рассуждения по этому поводу, которые содержатся в основных работах. Здесь речь идет именно о тех проблемах, которые он сам в разные периоды творчества решал, опираясь в том числе и на Плотина, и на Канта, но стремясь преодолеть то, что в их учениях казалось ему неприемлемым.