Итак, признавая научное значение теории Эйнштейна и высоко ее оценивая, Бергсон озабочен тем, как бы ее неверная философская трактовка еще больше не отдалила метафизику от реальности. Метафизика и прежде не понимала подлинного смысла времени, теперь же, увлеченная новыми перспективами, открытыми теорией относительности, она может и вовсе сбиться с пути. Таков, очевидно, подтекст данной книги Бергсона. Она не была впоследствии отнесена к числу удачных его работ, и сам автор не считал ее таковой; при его жизни она была переиздана только один раз, и за этим последовала дискуссия на страницах «Revue de philosophie», в которой приняли участие А. Метц, Бергсон и Эйнштейн. Участники дискуссии, по словам М. Чапека, в конце концов «обнаружили признаки раздражения»[504], и на этом обсуждение завершилось. Порой высказывалось мнение, что Бергсон просто не понял Эйнштейна[505]. Но с этим трудно согласиться: Бергсон ведь никогда не был оторван от естественных наук, не был только гуманитарно ориентированным мыслителем. Математические способности и интерес к развитию научного знания позволяли ему быть «на плаву», проникать в очень сложные проблемы.

Правда, как сообщает Э. Леруа, долго беседовавший с Бергсоном о трактовке теории Эйнштейна, Бергсон не возражал на высказанные им замечания и признал, что недостаток математических знаний не позволил ему с необходимой детальностью проанализировать общую теорию относительности. Однако Леруа тут же поясняет, что позицию Бергсона нужно хорошо знать и что, с его точки зрения, Эйнштейн не понял ее в достаточной мере[506]. Аргументацию Бергсона детально разбирает в своей книге М. Чапек, показывая и ее достоинства, и изъяны (причем первые, на его взгляд, явно перевешивают); он с некоторой досадой отмечает, что Бергсон не увидел того, что «релятивистское пространство-время, при его верной интерпретации, отнюдь не предполагает упразднения становления, но вводит его в физический мир», а значит, точка зрения Эйнштейна близка бергсоновской[507]. Не вдаваясь в подробности, отметим, что здесь возможны разные точки зрения. Если согласиться с Пригожиным и Стенгерс, которые следующим образом резюмируют «окончательное суждение» Эйнштейна о времени: «Время (как необратимость) – не более чем иллюзия»[508], – то реакция Бергсона вполне обоснованна и логически вытекает из его учения.

«Длительность и одновременность» – интересный пример, показывающий, как откликался Бергсон на ведущие идеи его времени, как работала его концепция при соприкосновении со сложными проблемами из иных областей. На наш взгляд, вполне справедливую оценку этой книге дал М. Мерло-Понти, отметив, что в позиции Бергсона «заложена глубокая идея: рациональность, универсальность обоснованы по-новому – не с помощью божественной догматической науки, а опираясь на преднаучную очевидность, на единственно возможный мир, на разум, существующий до разума, разум, вплетенный в наше существование, в наше взаимодействие с воспринимаемым миром и с другими людьми. В этом отношении Бергсон опережал Эйнштейна с его классицизмом. Можно было бы примирить относительность с разумом всех людей, если ограничиться пониманием множественности времен как математических выражений и признать существование – по ту и по сю сторону психоматематического образа мира – философского видения мира, который является миром существующих людей»[509].