Доказывает он это следующим образом. Поскольку длительность предполагает, как вытекало из его концепции, сознание, то реально только то время, которое кем-то воспринимается и переживается. «Но таково же и всякое мыслимое время, потому что невозможно мыслить время, не представляя его себе воспринятым и пережитым» (с. 43). Однако реальное время не может быть измерено, как было выяснено еще в «Опыте». Здесь Бергсон только воспроизводит свою прежнюю аргументацию, утверждая, что измерять время – значит исчислять одновременности, заменять реальное время его пространственной траекторией. Поскольку в реальном времени нельзя выделить двух одновременных моментов (в нем нет моментов, мгновений как таковых), применительно к нему можно говорить только об одновременности двух потоков. Далее, коль скоро наше внимание способно раздваиваться, не разделяясь при этом, то мы одним актом внимания можем схватить, сидя, например, на берегу реки, течение воды и движение лодки по ней или полет птицы, – но именно в виде одновременных движений, потоков. Таково, по Бергсону, первоначальное психологическое представление об одновременности. Мгновения же выделяются в этих потоках тогда, когда на наше внутреннее реальное время, длительность, накладывается «время, протянутое в пространстве». Это и происходит, когда мы от длительности переходим к универсальному безличному времени, поскольку нам нужно его измерять и, следовательно, фиксировать одновременность какого-то явления или события и показаний часов. Однако при этом, предупреждает Бергсон, нужно помнить, что только соотнесение того, что измеряется, с моментами нашей собственной длительности, выделяемыми самим актом фиксации одновременности, позволяет сказать, что мы измеряем именно время, а не что-либо иное: ведь только в длительности благодаря действию памяти сохраняется последовательность – необходимая характеристика истинного времени.

Переходя таким образом при измерении времени от последовательности, присущей реальному времени, к одновременности, от процесса развертывания к тому, что уже развернулось, мы снабжаем пространство дополнительным измерением. Бергсон поясняет это так: представим себе, что мир лишен измерений и сводится к математической точке, претерпевающей качественное изменение; тогда, если предположить, что скорость смены качеств стала бесконечно большой и качественные точки оказались даны все сразу, то к миру, лишенному измерений, добавится линия, на которой все эти точки будут расположены рядом. Таким образом возникнет мир с одним измерением. Если с ним, в свою очередь, провести подобную операцию, то добавится второе измерение, необходимое для того, «чтобы расположить рядом качественные линии… которые были последовательными моментами ее истории» (с. 53). В случае мира с двумя измерениями (плоскости) замена развертывания тем, что уже развернулось, приведет к тому, что можно представить как нагроможденные друг на друга плоскости; и, наконец, в случае трехмерного мира такая операция приведет к четвертому измерению. «Наука имеет дело с таким временем, которому мы вполне можем придать бесконечно большую скорость уже по одному тому, что она не в силах специфицировать “скорость развертывания” времени: она считает одновременные мгновения и вынуждена оставлять без внимания промежутки между ними – вследствие этого она потенциально вводит в пространство некоторое дополнительное измерение. Нашему измерению времени присуща, следовательно, тенденция размещать его содержание в четырехмерном пространстве, в котором прошлое, настоящее и будущее от века были бы расположены друг рядом с другом или наложены друг на друга. Эта тенденция есть просто свидетельство нашего бессилия математически выразить само время, свидетельство того, что для его измерения мы вынуждены подменять его одновременными моментами, которые мы считаем; эти одновременные моменты суть мгновения; они не причастны природе реального времени; они не длятся» (там же).