Чтобы понять новую мораль, нужно вслушаться в то, что говорят великие моральные личности. Если для максим статической морали прекрасно подходят безличные формулировки, поскольку в ней нет движения, то положения динамической морали, выражающей постоянное изменение и прогресс, прежде всего должны быть прочувствованы (в связи с этим Бергсон продолжает свою прежнюю критику языка). Тогда выяснится, что стержнем новых этических представлений являются принципы милосердия и любви. «Открытая душа» может найти своих последователей, вырвать их из оков привычного автоматизма и повести за собой, пробудив в них «первичную эмоцию», дремлющую в любом человеке. Именно такая эмоция, несущая в себе «энтузиазм движения вперед» (с. 53), радость освобождения, является основой моральной обязанности открытого общества. Убеждение в творческой силе этого первоначального чувства Бергсон вынес из чтения сочинений христианских мистиков, где они описывали свои ощущения слияния с Богом в состояниях экстаза.

По существу эмоция – это и есть интуиция, главными признаками которой были внеинтеллектуальный характер и непосредственное совпадение с объектом. Теперь рассматривается ее действие не в сфере познания, а в области морали; она уже не просто внеинтеллектуальна, а приобретает мистический оттенок, поскольку тот объект, на который она направлена и с которым непосредственно совпадает, – Бог. «Если интуиция представляет для Бергсона вершину человеческой жизни, вершину как познания, так и действия, то высшая точка этой вершины – творческая эмоция»[575].

Таким образом, сходство двух форм морали состоит в том, что обе они внерациональны. Бергсон достаточно резко порывает с традициями этического рационализма и строит свою этику на иных основаниях. Главным объектом его критики становятся прежние рационалистические теории морали, в частности кантовская концепция категорического императива как высшего принципа практического разума. В эпоху Бергсона было уже достаточно ясно, что одна из ведущих идей немецкой классической философии – идея рационально устроенного мира, организованного на разумных началах и реализующего разумные идеалы, – очень мало соотносима с действительностью. Философы и социологи искали какие-то иные основания форм социальной жизни, общественных установлений и институтов. Один из подходов и был предложен Бергсоном, различившим в этих целях «статическую» и «динамическую» мораль. Бергсон признает тот факт, что в современных цивилизованных обществах моральная деятельность выражается в рациональных формах; но отсюда, считает он, вовсе не следует, что мораль коренится в чистом разуме. В самом деле, спрашивает Бергсон, как смог бы разум бороться против интереса или страсти? «Разум может лишь приводить разумные доводы, против которых не возбраняется выставлять другие разумные доводы» (с. 72), но и только. Сколь бы ни было сильно наше восхищение спекулятивной деятельностью разума, но если философы полагают, что его достаточно, чтобы заставить молчать эгоизм и страсть, то нужно, пишет Бергсон, поздравить их с тем, что они никогда не слышали в себе голоса этих чувств. И философы, утверждающие, что разум самодостаточен в вопросах морали, вынуждены для доказательства этого вновь вводить в скрытом виде какие-то иные силы. Если видеть в категорическом императиве, следуя Канту, саму форму морального поведения, то необходимо признать, по Бергсону, что он не может иметь своим истоком разум, так как разум не говорит решающего слова: он может предложить на выбор различные основания поведения, но определить тот или иной моральный поступок не в состоянии. Интеллект лишь выражает действие неких сил, более глубоких и изначальных. В статической морали это система привычек, устойчивых стереотипов поведения, подчиненного безличным социальным требованиям; в динамической – сверхрациональная, мистическая «эмоция», благодаря которой человек откликается на призывы великих моральных личностей, носителей высших принципов справедливости, любви и милосердия.