Особенно важно здесь для Бергсона доказательство того, что подлинного преобразования жизни невозможно добиться силами чистой теории. Продолжая критику интеллектуалистской этики, он подчеркивает, что интеллектуальное представление, которое надстраивается над эмоцией, само по себе, без опоры на чувственную сферу, не может ничего изменить в человеческом поведении. Не отвлеченные доктрины, сухие теории способны убедить человека, все происходит куда сложнее. Речь, таким образом, идет о важной проблеме, часто выпадавшей из поля зрения этического рационализма. Тенденция к расширению понятия рациональности, характерная для философии Бергсона, проявляется и здесь, обретая в сфере этики новые аспекты. Как когда-то в «Опыте», он стремится показать, что субъектом воления и действия, как и познания, является не теоретический абстрактный субъект, а живой человек, личность из плоти и крови, чье поведение не может быть объяснено одними лишь рациональными факторами.

Такой вывод заставлял некоторых исследователей видеть в динамической морали «мораль чувства»[576], подобно тому как статическая мораль представлялась чисто инстинктивной. Однако мысль Бергсона иная, и он поясняет ее так: «Эмоция – это аффективное потрясение души, но одно дело – возбуждение поверхности, другое – возмущение глубин» (с. 44–45), – ведь часто бывает так, что эмоции порождают мысль, а изобретение, будучи по природе интеллектуальным, проистекает из сферы чувств. Поверхностную эмоцию, следствие каких-либо идеи или образа, Бергсон называет инфраинтеллектуальной, а ту эмоцию, которая путем органического развития порождает идеи, – сверхинтеллектуальной. Именно такая эмоция лежит в основе подлинного творчества. Бергсон высказывает здесь неожиданное, на первый взгляд, суждение. Напрасно, говорит он, с пренебрежением отзываются о психологии, отводящей большое место чувственности, напрасно называют ее «женской». Интеллектуальные способности сильны у женщин не меньше, чем у мужчин, но женщины менее эмоциональны, если иметь в виду ту глубинную чувственность, с которой связаны высшие способности духа. Бергсон, правда, смягчает это утверждение (оно, вероятно, возмутило бы современных феминисток), замечая, что есть и немало исключений. Но данный пример помогает лучше понять, как толковал он эту глубинную эмоциональность, которая так важна не только в литературе или искусстве, но и в науке, в философии и представляет собой, по сути, потребность в творчестве (напомним, что именно с такой потребностью соотносил он жизненный порыв). Стремясь к созданию общезначимой этической концепции, которая могла бы предложить некие объективные основания человеческого поведения, Бергсон увидел в мистической интуиции – эмоции, связанной с Богом, – особенное, высшее чувство, содержащее в себе самом гарантию собственной истинности.