В то же время в цивилизованных обществах моральное требование на первичном его уровне уже не всецело автоматически определяет поведение индивида, оно прокладывает себе путь, взаимодействуя с иными силами, что и создает возможность различных нарушений социального равновесия. Характерен в этом отношении один пример: исследуя компоненты моральной обязанности, Бергсон дает психологическую зарисовку состояния человека, совершившего преступление. Для такого человека главное не в том, чтобы избежать наказания (предполагается, что никто, кроме него, не знает о преступлении), а в том, чтобы зачеркнуть прошлое, представить его как несуществовавшее. Но оказывается, что его нельзя ни зачеркнуть, ни забыть, потому что это знание живет в человеке, «и вот оно все более и более отторгает его за пределы того общества, в котором он надеялся существовать, стирая следы своего преступления… Он, знающий, что он собою представляет, чувствует себя среди людей более изолированным, чем он был бы на необитаемом острове, так как в одиночество он бы унес с собой образ окружающего и поддерживающего его общества; но теперь он отрезан как от образа, так и от явления» (с. 15). И общество теперь обращается уже не к нему, а к другому – тому, каким он был до преступления. У преступника в этом случае есть только один путь, чтобы снова обрести себя и занять в обществе собственное место, – признаться в совершенном преступлении.

Это описание звучит как краткий пересказ «Преступления и наказания» Достоевского (скорее всего, связь тут действительно существует: известно, что Бергсон в 50 лет прочел Достоевского). Бергсона в данном примере интересует, как происходит подчинение человека общественным законам. Он вновь подчеркивает социальный характер первичной моральной обязанности: это прежде всего долг перед обществом, который настолько усваивается человеком в процессе воспитания, что часто выполняется автоматически. Насильственный разрыв человека с обществом, подобный тому, что был описан выше, как раз и демонстрирует их исходную тесную связь. Случаи, когда повиновение долгу совершается с усилием, напряжением, по Бергсону, очень редки. Так, подобного усилия требует само усвоение общественных правил, этических норм. Человек может попытаться, в порядке исключения, уклониться от выполнения какой-то из них, и тогда сопротивление этому намерению предстанет в форме напряжения. Но из этого нельзя делать, вслед за Кантом, вывода о том, что повиновение долгу и есть такого рода усилие над собой. Чувство обязанности по природе своей как раз близко к склонности, а не противостоит ей. Потому категорический императив в его первичной форме выступает как «инстинктивный или сомнамбулический» (с. 24).