В целом, на наш взгляд, размышления русских интуитивистов и ряда философов иных направлений по поводу концепции Бергсона существенно расширяют контекст ее исследования, зачастую выводя на первый план те проблемы, которые сам Бергсон оставлял в стороне или затрагивал лишь мимоходом.

В 1920-х годах идеи Бергсона, высказанные в «Творческой эволюции», привлекли внимание и О. Мандельштама. Свидетельство тому – его статья «О природе слова». Интересно, что, в противовес распространенным трактовкам, делавшим упор на изменяемость, текучесть реальности в изображении Бергсона, он увидел в учении французского философа стремление «спасти принцип единства в вихре перемен и безостановочном потоке явлений»[687]. Мандельштам особо выделяет в этом плане идею о внутренней связи явлений, «лишенную всякого привкуса метафизики и, именно поэтому, более плодотворную для научных открытий и гипотез», чем принцип причинности (с. 56). Правда, главное бергсоновское открытие – концепция длительности как реальной временно́й последовательности – осталось, кажется, вне поля зрения Мандельштама, во всяком случае он истолковал один из образов Бергсона в смысле, противоположном тому, какой вкладывал в него французский философ. Так, рассуждая в «Творческой эволюции» о трактовке времени обыденным сознанием и наукой, Бергсон замечал, что в их понимании прошлая, настоящая и будущая история отдельных систем «может быть развернута сразу, подобно вееру» (с. 46), хотя на самом деле последовательность реально существует даже в материальном мире. Он довольно часто прибегал к этому образу. Так, во «Введении» к работе «Мысль и движущееся» он писал, что в материальных системах, по которым «время только скользит», феномены, следующие друг за другом, действительно можно представить как развертывание веера, или, скорее, кинофильма[688]. Но такое представление не полно, поскольку, как было показано в «Творческой эволюции», состояния окружающего нас материального мира современны истории нашего сознания, а так как оно длится, то и они в известном смысле причастны реальной длительности, а значит, не могут быть развернуты все одновременно (напомним еще раз, что и самой материи присуща длительность, хотя в такой малой мере, что ею в практических целях можно пренебречь). Такое развертывание и подлинная эволюция – принципиально различные процессы. Стало быть, образ веера нагружен у Бергсона негативным значением. Мандельштам же, говоря о том, что у Бергсона явления, соединенные внутренней связью, «образуют как бы веер, створки которого можно развернуть во времени, но в то же время они поддаются умопостигаемому свертыванию» (с. 55), фактически приписывает самому философу то, что тот инкриминировал науке.