Вместе с тем, сильно отклонившись от конкретной мысли Бергсона, Мандельштам уловил иное: бергсоновское понимание реального времени, как было показано выше, действительно предполагало единство и связь явлений и вело к переосмыслению проблем причинности и эволюции. Влияние бергсоновской концепции эволюции можно заметить и в следующих высказываниях поэта: «Теория прогресса в литературе – самый грубый, самый отвратительный вид школьного невежества. Литературные формы сменяются, одни формы уступают место другим. Но каждая смена, каждое приобретение сопровождаются утратой, потерей. Никакого “лучше”, никакого прогресса в литературе быть не может, хотя бы потому, что нет никакой литературной машины и нет старта, куда нужно скорее других доскакать» (с. 57)[689]. Именно против позитивистски ориентированного научного эволюционизма, развивавшего подобную теорию прямолинейного прогресса, выступил в свое время Бергсон. С позиции идеи о внутренней связи явлений, противопоставленной научному принципу причинности и «дурной бесконечности эволюционной теории» (с. 56), Мандельштам выстраивает дальше свой критический анализ, избрав критерием возможного единства литературного процесса язык народа, остающийся, при всей изменчивости, постоянной величиной.

В заключение остановимся на вопросе, о котором размышляет в своей книге Ф. Нэтеркотт: «Бергсон в русских переводах». Речь идет о проблемах, с которыми сталкивались русские переводчики работ Бергсона. Адекватная передача бергсоновской терминологии – действительно сложная задача, и переводчика подстерегает здесь множество подводных камней. Бергсон сам осознавал это – не случайно он уделял переводам серьезное внимание и часто принимал участие в их подготовке. В начале XX века его труды выходили в России в разных переводах, и далеко не все из них были признаны удачными. Уже в одной из первых рецензий – на книгу «Смех» (1901) – автор замечал, имея в виду фразу перевода «ты воруешь слишком много для человека твоего чина» (речь идет о бергсоновской цитате из Гоголя): «Вот в каком виде возвратилось на родину знаменитое “не по чину берешь”»[690]. Это только один, к тому же простой и не самый значимый пример. Немало затруднений у переводчиков вызывали основные бергсоновские понятия – «длительность», «жизненный порыв». Как верно замечает Ф. Нэтеркотт, термин «длительность» не передает достаточно адекватно французское duree[691]; здесь утрачивается процессуальность, столь важная для Бергсона, – ведь «длительность» предполагает некую завершенность, обозначает скорее период времени, чем процесс. В русских переводах встречались варианты «дление», «творческое изменение», «текучесть». Из них, на наш взгляд, удачнее всех первый, поскольку он сохраняет в себе нечто от бергсоновского duree и лучше, чем «длительность», передает незавершенность процесса. «Жизненный порыв» тоже переводили по-разному – и как «творческий порыв», и как «стремление» или «творческое устремление», но в этом случае совсем пропадала существенная для Бергсона соотнесенность с «жизнью».