Иногда кажется, что вот-вот еще одно усилие и завеса прорвется, станет ясным мир, человек, происходящее, я. Но всегда кончается ничем, в прежнем собственном заколдованном кругу и выше себя не подымаешься.
‹…› Не человек – а ледяная сосулька.
В окно – мороз, бегут царевококшайцы на рынок. По радио – сплошная пошлятина. Хочется заснуть и проснуться лет через пять – поближе к смерти.
16 января 194516 января 1945
По радио: вчера взяли Кельцы. Тридцать лет. Прошлое кажется такой романтикой в голубом тумане дали. ‹…› Весеннее келецкое солнце, блуждание по храмам. Фауст. И вот жизнь приближается к концу.
Пусто. Ни за что не цепляюсь.
1 февраля 19451 февраля 1945
Удивляюсь, изобретают и из-под полы продают гашиш и прочее. Но никто не продает какой-то химии для безболезненного путешествия на тот свет.
6 февраля 19456 февраля 1945
Москва заглатывает. ‹…› отупевшая голова, ослабшая память, усталость и потеря ориентации.
А главное – плоское обращение всего в кирпичи, винты, поленья – механизация. Homo homini lupus est[322]. Подавляющая, беспросветная бесталанность. Трусливость. Цинизм. Сознание для раскрытия и сознательного применения этого цинизма.
18 февраля 194518 февраля 1945
Кажется, что ясность полная «и нет в творении творца, и смысла нет в мольбе»[323]. Люди механизировались, как автомобили и паровозы, с Земли улетает последняя дымка загадки, подлинной глубокой поэзии. А потому вполне безразлично, живу, умру ль.
Странное пристрастие к записям. Самое вероятное, их сожгут, не читая. Да и вся Земля, со всеми архивами, Данте, Пушкиными, Ньютонами развалится и исчезнет. Опять надежда на выходцев, которые перелетят на другие миры, там расплодятся и так дальше.
24 февраля 1945