Мелочи, сотни дел, сразу забываемых. Отвратительное чувство, что что-то забыл.

В ночь с 9-го на 10-е дождь и какое-то странное полыхание неба. Молнии? Или быстро исчезающие северные сияния. Максимум солнечных пятен. Отчего бы Солнцу не начать разрываться. И всему бы конец. Так это просто. С этим и засыпали.

‹…›

Душевное равновесие, только когда слышу музыку Баха или Бетховена. Это – родная сфера. В чем дело? Не знаю.

На стене передо мною две новые итальянские загадочные картинки, нарисованные на меди. ‹…› Аполлон, убивающий Пифона, и второй, пока мне неизвестный мифологический сюжет. Глядя на них, тоже «уравновешиваюсь». Тоже вроде органа.

Прекратили торговлю в воскресные дни. Нарушилась еще одна отдушина. С десяти лет в воскресные дни ходили на охоту за книгами («Сухаревка»).

18 января 1948

Грустные и даже жуткие путешествия в прошлое. ‹…› …поехали на Ваганьково, на пресненские могилы. В снегу. Шекспировские старухи-нищенки. И отчаянное, жуткое собственное безразличие. Потом поехали по Никольскому переулку мимо нашего маленького дома с садом, где теперь совсем чужие люди. Напротив ободранная Николо-Ваганьковская церковь, когда-то богатая, блиставшая золотом, гремевшая звоном по праздникам. «Парадный ход» в маленьком доме – 50 лет назад. Вишневый сад. Рядом лабзовский дом, с другой стороны глаголевский дом. Все развалилось, все такое маленькое. И всего прошлого нет. Надо воскресить хотя бы для себя это прошлое – писать. Это отпадание прошлого почти смерть, а вместе с тем освобождение «я» от себя самого.

25 января 1948

Урывками заглядываю в «Платона». Смерть Сократа. Как все просто и ясно, и почему-то кажется, что пора «укладываться» на тот свет.

Смотрю на вещи кругом. Они живут многие жизни. На окне фарфоровая Паллада из Берлина, из какой-то немецкой квартиры. Две азалии из потсдамских оранжерей. На стене М. Лютер Луки Кранахского 1533 г. Со сколькими людьми он жил? Странные «аполлоновские» картины из Питера, они, конечно, жили, вероятно, столько же, сколько и Лютер. Краснодеревный диван александровских времен, николаевские шкафчики. Они живут много дольше человека. Куда-то эти вещи пойдут отсюда. Их жалко, с ними сжился.

1 февраля 1948

Когда-то под Радомом, весной 1915 г. писал что-то в таком роде:

Настроение сейчас такое же. Одиночество – это и есть «я» (оно возможно только по воскресеньям). Чувствую, как это «я» расплывается, исчезает, теряет свою биологическую основу. И становится «все равно» (а главное – жизнь и смерть, еще читал на днях о смерти Сократа).